Варенька, сестра Михаила Булгакова, была в ужасе от его жизни с Любовью Белозерской, второй женой.
Большую часть суток они проводили в кровати, раздетые, хлопая друг друга пониже спины и приговаривая: «Чья это жопочка?» Когда же Михаил был одет и уходил из дому, он говорил Вареньке: «Люба – это мой крест», – и горько при этом вздыхал».
Соколов Б. Три любви Михаила Булгакова. М.: Яуза, 2014, с. 46-47.
Между делом прочитал роман украинского советского классика Андрея Головко "Бурьян" (это вообще самое известное его произведение, хотя премию Шевченко он получил сильно позже, в шестидесятые за другое произведение ("Бурьян" - 1927 года).
Головко, хоть его и не растреляли, в современном литературовелении относится к "расстрелянному возрождению": поколению украинских писателей 20-х годов, которые почти полностью погибли во время репрессий. Что особенного было в "расстрелянном возрождении" можно и без меня почитать в википедии, а мне показался интересным один короткий монолог главного героя (перевод мой, романа на русском в сети нет):
- Да, если бы так случилось, что все дети вымерли за одну ночь на всей земле и за одну ночь все женщины обесплодили бы, то я, пожалуй, на утро пустил бы себе пулю в голову. И, может, не только бы я.
Нюанс монолога в том, что за три года до "Бурьяна" Головко однажды вечером застрелил жену, а следующим утром шестилетнюю дочь. После чего долго лечился в психиатрической клинике. Поэтому надо обязательно читать биографии писателей, вроде обычная фраза, но когда ее пишет человек, убивший собственного ребенка, то читается совсем по другому.
А крыша у него судя по всему съехала во время гражданской: Головко успел повоевать за УНР, а потом за Красную армию.
Подлинный знаток конспирологии сразу бы догадался: это намек на то, что в первоначальном варианте пьесы была и четвертая сестра, но Чехов вынужден был ее убрать по требованиям цензуры. Но почему? Что содержалось в ее поведении и речах такого, что царская цензура потребовала ее уничтожения? Эту тайну конспирологическому чеховедению еще предстоит разгадать.
Не знаю, но лично мне афоризмы Козьмы Пруткова кажутся уже несмешными, устаревшими.
Но мне было бы интересно оценить В ЦИФРАХ вклад каждого из 4 + 1 = 5 известных авторов в его творчество. Если оценивать этот вклад пропорционально продолжительности жизни автора, то получается вроде как не очень точно или даже совсем неточно. Может, кто что подскажет.
Кстати, вот как получается в процентах и в порядке уменьшения продолжительности жизни: (28 + 22 + 19 + 17) + 14 = 100 %.
Видимо, комический эффект, по замыслу авторов, должны были вызывать не афоризмы сами по себе, а образ великолепного Козьмы( с надутыми щеками, устремив взор а поэтическую даль, вещающего всякие пошлости и трюизмы). А потому действительно удачные остроты были бы в устах Козьмы неуместны( как и глубокие мысли). Другое дело, что авторам трудно было удержаться в рамках создаваемого ими образа, и время от времени Козьма у них высказывает вполне дельные замечания и наблюдения.
А давайте я вам расскажу историю. Жил-был литовец Александр Гузявичюс. Был он чекистом, завербованным, видимо, еще в далекие 1920-е годы. Во время Второй Мировой войны работал 4-ом Управлении НКВД на литовском направлении. А 4-ое Управление занималось терактами и диверсиями, то есть Гузявичюс готовил профессиональных убийц. А в марте славного 1945 года стал он командовать всем литовским НКВД, то есть непосредственно организовывал борьбу с самыми отчаянными литовскими "лесными братьями". Боролся, видимо, жестоко, но не до конца эффективно, потому то в июне 1945 года его как Ахмада Кадырова взрывают. Вот ирония! Профессионального террориста взрывают! Но он выжил, и вышел на пенсию. И как вы думаете, чем занялся профессиональный террорист на пенсии? Он стал детским писателем, написавшим книжку рассказов "Кот Мурлыка". Конец истории./
Как известно, город Новосибирск обязан своим существованием писателю Н.Г. Гарину-Михайловскому. Поэтому никто не удивился, что в первом туре товарищеского матча "Открой рот. Дети против взрослых!" читали его "Детство Тёмы". Даже когда в первом отрывке маленький мальчик начал умолять отрубить ему руки, жюри, которое составляли я, Константин Мильчин и Александр Снегирев, повело не более, чем полутора бровями. Но ближе к финалу этого раунда мы конкретно заёрзали: на сцену вышел обладатель хрипловатого густого баритона и зачитал: «Вот отец, встающий раньше матери, покажется, увидит, всё сразу поймет, загадочно посмотрит на сына и, ни слова не говоря, возьмет его за руку и поведет… Поведет, чтоб не разбудить мать, не через террасу, а через парадный ход, прямо в свой кабинет. Затворится большая дверь, и он останется с глазу на глаз с ним.
Ах, какой он страшный, какое нехорошее у него лицо… И зачем он молчит, не говорит ничего?! Зачем он расстегивает свой мундир?! Какой противный этот желтенький узенький ремешок, который виднеется в складке синих штанов его. Тёма стоит и, точно очарованный, впился в этот ремешок. Зачем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежать… Никуда он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждать. Отец не спеша снимет этот гадкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит на сына; лицо отца нальется кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мальчик, что самый близкий ему человек может быть страшным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожания, он может питать и ненависть, и страх, и животный ужас, когда прикоснутся к его щекам мягкие, теплые ляжки отца, в которых зажмется голова мальчика».
Я онемел. Снегирёв в ужасе повторял: "Ляжки? Как ляжки? Это не то слово? Почему ляжки?". И только быстрый разумом Мильчин тут же окинул площадь взглядом, оценил возрастной и социальный статус публики и спросил в голос: "А это вообще законно, чем мы тут сейчас занимаемся?"
Я в детстве видел по телевизору какой-то спектакль, где действие происходит в оккупированной немцами деревне. Там маленький, но умный мужичок, женатый на здоровенной, но недалекой бабе становится по поручению партизан старостой. Но баба, понятно, не знает, что он только выполняет поручение партизан, и в гневе его сечет за измену Родине вожжами. Причем сечет вот именно этим способом, которым секли бедного Тему - зажав голову стоящего на четвереньках мужичка между ног. С тех пор я знаю, что этот способ был, судя по всему, когда-то общепринятым. Черт его знает - может, так сечь удобней. Не знаю - у меня не было ни возможности, ни желания проверить это на собственном опыте.
Вовочка приходит домой:
— Мама, я сегодня с девочкой первый раз в губы целовался!
— Да? И что она сказала?
— Не знаю, она мне уши коленями закрыла.
С сайта www.inpearls.ru/
В своей книге о Чехове Борис Зайцев пишет о том, что большой художник бывает плохим пророком и что это не беда - никакого ущерба эти "непопадания с прогнозами" собственно творчеству не наносят. Это наблюдение он делает, вспоминая, как говоря о Дымове (один из возчиков в "Степи", шальной, почти буйный, недобрый и несчастный человек, внутренняя агрессивность которого постоянно ищет и находит повод проявиться открыто) Чехов в письме пишет, что это - готовый персонаж революции, да только революции в России не будет никогда. Второй пример Зайцев берет из неоднократно приводившейся и кажется вполне серьезной, без кокетства, самооценки Чехова ("меня будут читать семь лет", "через 10-15 лет после моей смерти никто не будет помнить, кто я такой"). В первом случае, я вот подумал, Чехов не вполне неправ - смысл произносимого (точнее, написанного в письме) слова "революция" был в его время, в его кругу и у него этакий... "западноевропейский" что ли. Т.е. баррикады, восставший народ, возмущенный попранием своих прав, протест против произвола... По любым меркам, ни беспорядки 1905-го, ни катастрофа 1917-го такими революциями не были, хотя Дымов, расстреливающий в 1918 году заложников из "чистой публики" или позже подавляющий крестьянские восстания, вполне представим, даже портретен (портрет впрок, оживающий набросок). Что же до самооценки - мне кажется, Чехов тут не то чтобы все же кокетничает, он скорее говорит не о себе (он вполне отдавал себе отчет в том, кто он такой, это мне кажется одним из проявлений его трезвости и умения смотреть на вещи без иллюзий), а о публике. Он не жался к ней и быстро забывал о написанном, пиша очередное, практически весь седьмой том (см. предыдущий пост) был написан за 1888 и первую половину 1889 года, "Степь", например, за январь и февраль 1888.
----
В переписке с Плещеевым при отправке "Степи" в "Северный вестник" вышло недоразумение по поводу гонорара. Чехов написал, что готов принять что дадут, хотя личные предпочтения у него есть ("Если издательница спросит о цифре гонорара, то скажите ей, что я полагаюсь на ее волю, в глубине же души, грешный человек, мечтаю о двухстах за лист" (источник: chehov.niv.ru/chehov/text/step/step-prim.htm). Плещеев ответил встревоженно, что такая ставка угрожает экономике журнала, что он сообщит редакции, но что такой запрос может быть отвергнут и надо ли будет в таком случае возвращать рукопись, и что если все же придется принять ультимативное условие и заплатить, то впредь в журнале будут к такому автору относиться "не столь дружелюбно". Это в письме от 5 февраля. А уже 8-го, когда Плещеев "Степь" прочитал (как, очевидно, и другие члены редакции "Северного вестника"), он пишет вдогонку первому письму: "Редакция вся {"вся" - им подчеркнуто, - Гр.С.} к Вам относится наилучшим образом и просит Вас без церемоний заявлять Ваше желание насчет гонорара... Если эта цена <200 руб. за лист> кажется Вам недостаточной, просите прямо, что Вы желаете". В ответном письме Чехов пояснял, что ставку он взял, пересчитва построчную ставку, которую ему платил Суворин в "Новом времени" (15 коп. за строку, дело в том, что "Степь" - первая публикация Чехова в толстом журнале, а не в... газете, и он просто не знал, как и что тут принято), и что "...но и в мыслях у меня не было сочинять ультиматумы. Я всегда беру только то, что мне дают. Даст мне „Северный вестник“ 500 за лист — я возьму, даст 50 — я тоже возьму".
В веках Чехов будет жить, это очевидно теперь и было очевидно тогда. Другое дело, что это проживание в веках, да и интерес публики к уже написанному не очень его интересовали, жил он, что называется, "здесь и сейчас" ("Похлопочите, чтобы моя „Степь“ вся целиком вошла в один номер, ибо дробить ее невозможно, в чем Вы сами убедитесь по прочтении").
Как думаете, если бы Пушкина попросили расставить планеты Солнечной системы (7 планет) в правильном порядке от Солнца, он смог бы? А Чехов (8 планет)? А Булгаков (9 планет)?
Потом царь простил Пушкина, но он дальше никого не боялся, ни князей ни графьев.
Графиня одна с дочками с балкона у видала Пушкина и кричит ему с тудова:
- Пушкин, икспром!
Великий поэт посмотрел на них холодно и прочитал стих:
- На небе светят три звезды:
Юпитер, Марс, Венера,
- А на балконе три п…
Лариса, Маша Вера.
Они шибко обиделись, стали плеваться, кидаться пирожными, но Пушкин ловко увернулся и пошел себе дальше по Невскому.
Матерными выражениями в литературном тексте уже никого не удивишь, но чтоб заглавие отличалось такой, скажем так, прямотой и откровенностью - это я вижу впервые. Правда, один мой одноклассник утверждал когда-то, что Горький на самом деле назвал свою "очень своевременную" повесть "Ебена мать" - но первое слово вычеркнула цензура. Но я не уверен, что это мнение действительно обладает научной ценностью.
Из Токио сообщают, что всемирный рекорда писательства побит японским романистом по имени Кон Те Бакин.
Последний на днях вручил своему издателю заключительную главу романа, начатого им в 1852 году. По договору, заключенному тогда между романистом и издателем, последний обязался „довести печатание романа до конца“. Это условие дало романисту возможность писать роман в течение 61 года. За это время издатель напечатал 106 томов романа, из которых каждый содержит не менее 1000 страниц, каждая страница 30 строку, а каждая строка—10 слов. В общем, роман японского писателя состоит из 106 объемистых томов или 106 000 страниц, 3 180 000 строк и 31 800 000 слов. Вес романа составляет почти 7 пудов.
«Российский либерал – вовсе не носитель политического (или хотя бы бытового) либерализма. Это человек, свято верящий, что миром правит всесильное жидомасонское правительство, с энтузиазмом берущий на себя функции его российского агента (как он их понимает) – но при этом яростно отрицающий существование такого правительства, так как оно, по убеждению российского либерала, желает оставаться секретным".
"Но вот что пугает – над миром сгущаются тучи, и Россию, похоже, опять готовят к ее обычной жертве… А не слишком ли долго мы работаем мальчиками для жертвоприношений у этих надменных господ? Стоит ли нашей боли выкупаемый ею мир? И если наши хмурые колонны все равно обречены маршировать в Вавилонскую печь, не взять ли нам с собой всех тех, кто так бойко ее разжигает, – вместе с их песиками, поварами, яхтами и прочим инстаграмом?»
"Когда слово «вата» на язык лезет, сразу представляй своего районного сантехника в ватнике. Как он тебя с размаху бьет разводным ключом по яйцам. А потом – как тебя увольняют с работы. Из всех твоих журналов, консалтингов и дайджестингов. Потому что ты
его чувства задел, пока он тебя по яйцам бил. Понял?"
