Групповой портрет русских писателей - членов редколлегии журнала "Современник".
Слева–направо: в верхнем ряду — Л.Н. Толстой и Д.В. Григорович; в нижнем ряду — И.А. Гончаров, И.С. Тургенев, А.В. Дружинин и А.Н. Островский. 15 февраля 1856 года.
Автор снимка — фотограф Сергей Львович Левицкий.
Самая большая голова - у Тургенева, конечно. Мозг имеется в виду, чуть ли не рекордный - 2 с лишним кг. Он и умер от рака спинного мозга, сильно мучился бедняга.
Сейчас читаю очень интересную книгу о писателях-деревенщиках – Анна Разувалова, «Писатели-деревенщики». Литература и консервативная идеология 1970-х годов». Всё, что написано в книге – соотвествует фактам. Каждый кусочек информации правдив, но всегда подаётся только кусочек, в отрыве от контекста и связей с другими кусками. В результате читатель либо дезориентирован, либо вынужден сам, иходя из умолчаний, достаивать невидимую часть темы.
Впрочем, если от этого момента отвлечься, то книга, как я сказал, очень интересная и познавательная. Многие факты я не знал, а на другие не обращал внимания. Например, я не знал, что Валентин Распутин и Виктор Астафьев, оказывается, патронировали региональных писателей-сибиряков, организовывали им творческие семинары, способствовали их публикациям. Я не знал этого! Глядя на списки публиковавшихся в журналах «Наш современник» и «Молодая Гвардия», я был склонен полагать, что «деревенщики», прочно утвердившие крепкие литые зады в креслах редакций, посторонних к себе не пускали. А оно вон как оказывается! Впрочем, Разувалова не приводит ни одного примера карьеры, обеспеченной покровительством Астафьева, Распутина, Василя Белова, и не называет ни одного имени, так что сотни облагодетельствованных остаются безликими. Но это не повод сомневаться в самом факте организации творческих семинаров для молодых писательских талантов. Другие аспекты культурной жизни, которые вроде бы были известны, воспринимались мной, как несущественные. А иногда я попросту неправильно их понимал.
К примеру, Василий Шукшин. Прекрасны легенды из его биографии! Эта восхитительная наглость не может не очаровать непредубеждённого читателя. Есть, оказывается, описание тех знаменитых приёмных экзаменов, когда во ВГИК поступали одновременно Шукшин и Тарковский. Андрей Тарковский якобы обращал на себя внимание белоснежной рубашкой, модной причёской и томом «Анны Карениной» под мышкой. А кряжистый, но ловкий паренёк деревенского вида, в кепарике и мятых штанах, заправленных в кирзовые сапоги, был приехавшим из деревни Сростки Василием Тимофеевичем Шукшиным. Все мемуаристы вспоминают, как на вопрос Михаила Ромма «А вы читали «Анну Каренину» (вариант – «Войну и мир») ?» юный абитуриент ответил «Не-а, книжка больно толстая». В этом месте мемуаристы и пересказчики мемуаров (как и автор монографии) начинают мощно сюсюкать над простодушной неиспорченностью будущего автора «Калины Красной», а у меня, грешного, брови на лоб полезли. Это какой же конкурс был во ВГИК, если абитуриент имел возможность вот так нагло послать экзаменатора и всё равно поступить?
А конкурс во ВГИК во все годы был несколько десятков (сотен?) человек на место, ибо сие было одно из немногих в СССР мест, откуда открывалась возможность ездить заграницу. И вот тогда хочется спросить: если мемуаристы не врут, то кто же так мощно подталкивал «простого деревенского паренька», что тот имел возможность куражиться на вступительных экзаменах? Кстати, не знаю, как про диалог с Роммом, но про сапоги – враньё. Вася Шукшин, согласно официальной биографии, служил во флоте, так что, если он был такой бедный, что на обувку денег не было, то на экзамен пришёл бы во флотских скрипучих ботиночках, не в сапогах. Но тут такое дело: тельняшка и походка вразвалку ассоциировались с уголовниками, со шпаной, поэтому Васе Шукшину пришлось озаботиться дресскодом и переодеться из флотской униформы в солдатскую. Стилем берём-с, как заметил однажды ехидный Исаак Бабель.
Вообще-то, я думаю, ни кепарика, ни скрипучих сапог, ни «Анны Карениной» не было. Это очень поздние легенды, скорее всего, уже 70-х годов. Собственно, вся ранняя, доВГИКовская, биография Шукшина – фейк. И закрадывается подозрение – только ли у него поддельная биография? У шершавого на язык Астафьева, например, не биография, а прямо баллада сердцещипательная: тут тебе и отец в лагере, и злая мачеха, и беспризорные скитания... У Белова ранние годы, поскромнее, но тоже интересные, как и у Распутина Валентина. Но это так, пустяки. Не это самое интересное, на что наталкивает чтение книги.
Что Пушкин накопил колоссальный долг, я, конечно, знал. Но проиграть по молодости в карты полмиллиона? И не застрелиться?
Каким же состоянием обладал Вяземский? Я так думал, тогда миллионеров были считанные единицы, исключая императорскую фамилию. Но и для них проиграть полмиллиона - что-то невообразимое.
Что Пушкин накопил колоссальный долг, я, конечно, знал. Но проиграть по молодости в карты полмиллиона? И не застрелиться?
Каким же состоянием обладал Вяземский?
Князь Вяземскій Тургеневу.
1823.
21-го октября. Остафьево.
Что ковыряешь ты у меня въ ранѣ? Неужели слабѣе тебя или кого бы то ни было чувствую всю ненавистность необходимости продавать деревни? Что за охота проповѣдничать и витійствовать тамъ, гдѣ сердце у меня само вопить противъ этого! Но что же дѣлать? Кидаюсь ли на эту мѣру изъ разсчетовъ для будущаго? Нѣтъ. А для того, чтобы разсчитаться съ прошедшимъ. Когда я разстраивалъ свое состояніе, я еще не думалъ о томъ, что у насъ таковое разстройство сопряжено съ цѣпью многихъ нравственныхъ и политическихъ началъ. Мнѣ нужно было въ то время кипятить свою кровь на какомъ огнѣ бы то ни было, и я прокипятилъ на картахъ около полумилліона; тамъ пришелъ упадокъ дѣлъ фабричныхъ и вообще хозяйственныхъ, тамъ переселеніе въ Варшаву и внезапный выѣздъ оттуда и при этомъ три заведенія: въ Москвѣ, въ Варшавѣ, опять въ Москвѣ -- устроены и брошены поперемѣнно, скоро, безъ оглядки и слѣдовательно съ неминуемыми убытками. Вотъ исторія моихъ финансовъ. Не оправдываю себя, но и не могу слишкомъ себя порочить. Судьба была со мною пополамъ и сообщникъ мой дѣятельный. Продаю, потому что дѣлать иного не остается для собственнаго спокойствія; да въ тому же мое стѣсненіе не позволяетъ мнѣ исполнить никакихъ благонамѣренныхъ предпріятій въ отношеніи самихъ крестьянъ моихъ. Сожалѣй о моихъ язвахъ, но не къ чему раздражать ихъ. Я и то не забываю о нихъ и знаю, чего онѣ стоятъ мнѣ. Проповѣдничать легко съ каеедры, но сойди на мое мѣсто, и тогда поговоримъ съ тобою.
Сдѣлай милость, спроси у Никиты Волконскаго, не захватилъ ли онъ какъ-нибудь съ собою тома изъ "Oeuvres de Napoléon", которые бралъ у меня; не оставилъ ли въ Москвѣ, не отдалъ ли для доставленія ко мнѣ пьяному своему шпіону? Я одного тома доискаться не могу, а кромѣ Волконскаго никому не давалъ читать. Обнимаю!
Что альбомъ Шимановской? Что моя коляска? Бываетъ ли у васъ Карелинъ? Скажи, чтобы онъ отвѣчалъ на мое письмо.
Но деньги это для помещиков были не смертельные, как я понимаю
Письмо сіе будетъ полу-офиціальное, и для того прошу прочесть его со вниманіемъ и исполнить, по содержанію онаго, немедленно. На прошедшей недѣлѣ Карамзинъ говорилъ слегка государю о желаніи твоемъ продать тверскую деревню храму Спаса. Государь тотчасъ предложилъ ему сказать о семъ князю Голицыну, и на другой же день государь сказалъ ему, упомянувъ и объ отзывѣ Карамзина, что ты согласенъ и дешевле другихъ уступить казнѣ. Князь поручилъ мнѣ немедленно написать къ тебѣ, чтобы ты написалъ къ нему офиціальное письмо и предложилъ къ покупкѣ для храма свою деревню, сказавъ, что за душу просишь, сколько въ ней душъ, какъ далеко отстоитъ отъ Москвы, какія заведенія, угодья или фабрики имѣетъ и выгоды, кой могла бы доставить Коммиссіи храма. Но я въ то же время отвѣчалъ князю, что ты менѣе 400 р. душу уступить не можешь, ибо эта цѣпа самая дешевая; что если другіе помѣщики уступали дешевле, то многіе могли дѣлать сіе потому, что имъ доплачивали свыше сей цѣны сами крестьяне, желая поступить въ вѣдомство Коммиссіи.
Въ субботу былъ я опять въ Царскомъ Селѣ и видѣлъ Николая Михайловича. Онъ непремѣнно требовалъ меня въ себѣ. Но когда началъ обнимать, и слезы на глазахъ нашихъ навернулись, я отошелъ отъ него, ибо всякое движеніе моральное вредно ему. Онъ приходить въ силы ежедневно, но иногда худо спитъ ночи отъ газетной тревоги. Аппетитъ сильный. Вчера писала во мнѣ С[офья] Н[иколаевна], что ему еще лучше.
Скажи Ивану Ивановичу, что Куганиковъ сдѣланъ первенствующимъ членомъ Коммиссіи храма Спасителя, въ помощь князю Голицыну, и что съ сею или съ слѣдующею почтою получитъ онъ рескриптъ. Я еще не сказывалъ объ этомъ и Николаю Михайловичу. Я радъ честному и, надѣюсь, твердому человѣку. Это главное въ этомъ дѣлѣ. Между нами: это мысль моя. Я искалъ только между вашими магнатами честности и твердости и, по слухамъ отъ друзей, дошелъ до Кушникова. Авось, не заблудился. Тутъ двадцать шесть тысячъ крестьянъ: прекрасное поле, хотя и не безъ-тернія, для главнаго хозяина!
Кстати, в этой переписке видно, что Вяземский с Тургеневым и Карамзиным замутили небольшую аферку по продаже крепостных государству на строительство Храма Спасителя
Кстати, в этой переписке видно, что Вяземский с Тургеневым и Карамзиным замутили небольшую аферку по продаже крепостных государству на строительство Храма Спасителя
Кстати, да.
400 за душу - это очень дорого, насколько я могу судить.
400 за душу - это очень дорого, насколько я могу судить.
Видимо имело место стандартный откат сочувствие проигравшемуся Петру Андреевичу за содействие в выигрыше государственного тендера
Александр Иванович Тургенев возглавлял тогда департамент духовных дел Министерства духовных дел
Почему-то в детстве, когда я посмотрел фильм о Тимуре и его команде, наиболее сильное и благоприятное впечатление на меня произвел Мишка Квакин. Именно ему мне захотелось подражать, быть на него похожим, и даже стиль его одежды мне показался "хиповым", как выражались тогда мои старшие школьные товарищи. А то, что он в конце фильма нерешительно, но все же присоединяется к марширующим с песней тимуровцам, показалось мне поступком, недостойным такого человека, как Квакин.
С ветчиной у Бунина сложные отношения и счеты. Еще до войны доктор однажды предписал ему есть ветчину за утренним завтраком. Прислугу Бунины никогда не держали, и Вера Николаевна, чтобы не ходить с раннего утра за ветчиной, решила покупать ее с вечера. Но Бунин просыпался ночью, шел на кухню и съедал ветчину. Так продолжалось с неделю, Вера Николаевна стала прятать ветчину в самые неожиданные места - то в кастрюле, то в книжном шкафу. Но Бунин постоянно находил ее и съедал. Как-то ей все же удалось спрятать ее так, что он не мог ее найти. Но толку из этого не получилось.
Бунин разбудил Веру Николаевну среди ночи: «Вера, где ветчина? Черт знает что такое! Полтора часа ищу», - и Вера Николаевна, вскочив с постели, достала ветчину из укромного места за рамой картины и безропотно отдала ее Бунину.
А со следующего же утра стала вставать на полчаса раньше, чтобы успеть купить ветчину к пробуждению Бунина.
Самое главное - в наше время Пушкин уж никак не мог бы сказать, что во всей России едва ли найдутся две пары стройных женских ног. Ног стало больше, намного больше, и их обладательницы не только их не скрывают от мужских взоров, но выставляют напоказ везде, где только возможно. Я думаю, Пушкин был бы этим весьма доволен.
Думаю, что Пушкин, хоть и бабник, имел возможность оценить прямоту ничтожно малого числа женских ног. Сейчас любой ребенок в стопицот раз более опытный эксперт в этом вопросе.
Старый, основательно всеми забытый Депардье отвечает на вопрос русских туристов: " Так вы и есть тот самый Депардье, который... - Да, да, я и есть тот самый Депардье, который набил морду вашему поэту Пушкину!"
Самое главное - в наше время Пушкин уж никак не мог бы сказать, что во всей России едва ли найдутся две пары стройных женских ног. Ног стало больше, намного больше, и их обладательницы не только их не скрывают от мужских взоров, но выставляют напоказ везде
Впечатление такое, что высокочтимые члены комиссии знают Набокова главным образом как автора "Лолиты"( совсем как простодушные американские потребители литературы). Я, конечно, этот роман в английском оригинале не читал, но собственный набоковский перевод на русский на меня произвел довольно тягостное впечатление. Причем не содержанием, а именно тем, чем Набоков всегда особенно гордился - стилем. Сейчас-то, конечно, Нобелевку и за простой рулон туалетной бумаги можно получить - если своевременно написать на ней правильные лозунги. А в лучшие времена я бы Набокову за "Лолиту" тоже премии не дал. А вот за "Защиту Лужина" и за "Пнина" вполне можно было бы дать - вроде, и с гуманизмом там все в порядке, и написаны отлично( во всяком случае, "Защита Лужина").
