Пугает бедную Европу сатирик Дима Зильберьтруд, мол ей совсем настанет попа, коль наши вдруг туда пойдут. Мол негр, ливиец и сириец - ништяк ребята, не страшны, а русский - это кровопиец, опасней даже сатаны. Пусть приезжают басурмане, хоть миллион хоть миллиард, гораздо хуже в этом плане - российский ватник-оккупант.
Да, были прецеденты, верно, лет эдак 70 назад в Берлин прорвался вдруг примерно полмиллионный их отряд. Их ужаснувшись некультурья, один австриец, говорят, всадил в себя тот час же пулю, а перед этим выпил яд. Но было то необходимо, коль не случился б этот тур - от предков Зильбельтруда Димы остался б только абажур. Но подфартила тут Фортуна, остался Дима наш живой, и в благодарность он культурно Россию обзывает: "гной".
Наш ватник добр, как Мессия, поскольку Дима до сих пор пасется на хлебах России, и пишет русофобский вздор.
Я б от советов воздержался, один совет лишь только дам: чтоб сей бычок не зарывался ему дать надо по рогам.
Пишет стихи и даже книги с его стихами издаются - значит, поэт.
Это Кадыров-старший. Решил посмотреть, что ж такого было 5 октября 2003 - оказывается, выборы в Чечне. Интересно, он эти строки написал уже после того, как узнал о своей неожиданной победе, или когда еще томился в ожидании...
Жил себе в штате Индиана скромный библиотекарь по имени Майкл Хадсон, жил-поживал, ходил на работу, а в свободное время писал стихи и посылал в журналы. Не очень успешно у него это шло. Вот, например, написал он стихотворение под несоменнно гениальным названием "Пчелы, цветы, Иисус, древние тигры, Посейдон, Адам и Ева". Посылал его сорок раз и сорок раз получал отказ. Это не примерно, а точно сорок раз: у него все записано, строгий учет всем отказам. Библиотекарь, одно слово.
Тогда он решил посылать его под псевдонимом, а псевдоним себе выбрал вот какой: И-Фен Чжоу. Китайский, прямо скажем, псевдоним. Не скажу, что стихи про пчел под этим именем тут же опубликовали, нет. Он получил еще девять отказов. Но на десятый раз случилось чудо, и небольшой литературный журнал напечатал стихи И-Фена Чжоу год назад. А затем случилось второе чудо, и стихотворение "Пчелы, цветы, Иисус, древние тигры, Посейдон, Адам и Ева" было отобрано для публикации в престижной антологии "Лучшее в американской поэзии" за 2015 год.
Автор тут же написал редактору антологии письмо, мол, спасибо, я очень польщен, но тут такое дело, вы просите авторов прислать краткую биографию, так вот, И-Фен Чжоу это я. Майкл Хадсон. Библиотекарь, штат Индиана, все такое. Выбрал псевдоним после сорока отказов. Все как есть написал. И так это в антологии и опубликовали.
И тогда разразился скандал. Все как полагается, с саркастическими нападками в твиттере, битьем в грудь редактора антологии, обвинениями в расизме, мучительными разборками в блогах, и - в последние дни - статьями в СМИ: Washington Post, Atlantic, Guardian, и еще и еще...
Сбрехнул какой-то лиходей,
Как будто портит власть людей.
О том все умники твердят
С тех пор уж много лет подряд,
Не замечая (вот напасть!),
Что чаще люди портят власть
Припомним опыт истинных поэтов
эпохи Леонида Ильича.
Зачем даны нам стены туалетов?
Зачем, стихи бессмертные строча,
таскать их по издательствам уныло?
Издательство - духовная могила!
Спеши, поэт, в общественный сортир,
твореньями укрась сортира стены!
Быть может, и не весь подлунный мир,
но русские узнают непременно
твой гордый, величавый, вольный стих!
А книги подлых критиков твоих
используют для целей гигиены.
Антон Чехов о Льве Толстом – фрагменты рукописи Ивана Бунина «О Чехове» (1955):
«…Чувство собственного достоинства, независимости было у него (Чехова – А.К.) очень велико.
- Боюсь только Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте!
- Серьезно, я его боюсь, - говорит Антон Павлович, смеясь и как бы радуясь этой боязни.
И однажды чуть не час решал, в каких штанах поехать к Толстому. Сбросил пенсне, помолодел и, мешая, по своему обыкновению, шутку с серьезным, все выходил из спальни то в одних, то в других штанах:
- Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер!
И шел надевать другие, и опять выходил, смеясь:
А эти шириной с Черное море! Подумает: нахал…»
(…)
«Вернувшись, он (Чехов – А.К.) сказал:
- Знаете, это какое-то чудо, нечто невероятное! Лежит в постели старик, телесно вполне едва живой, краше в гроб кладут, а умственно не только гениальный, сверхгениальный!
Говорить о литературе было нашим любимым делом: без конца Антон Павлович восхищался Мопассаном, Флобером, Толстым, Таманью Лермонтова.
- Вот умрет Толстой, все пойдет к чёрту! - повторял он не раз.
- Литература?
- И литература».
(…)
«И, помолчав, вдруг заливался радостным смехом:
- Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: "Поцелуйте меня", и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: "А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»»
(…)
«Говоря о Толстом, Чехов как-то сказал:
- Чем я особенно в нем восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня… Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас как на детей. Наши повести, рассказы, романы для него детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана и на Семенова. Вот Шекспир - другое дело.
Это уже взрослый и раздражает его, что пишет не по-толстовски…»
Как мы и говорили, ватники мыслят исключительно тоталитарными категориями (называя их демократическими), и вновь мы видим стук администрации
Эту особенность мышления ватников весьма точно подметила Юнна Пинхусовна Мориц.
Их роскошные тачанки – не автобусы для швали,
Не вагоны, где в дороге этой швали чай давали.
Кто платил за шваль в дороге?.. Шваль должна идти пешком,
А роскошные тачанки ехать в лентах с ветерком!..
Диктатура либералов, тирания либералов,
Озверели комиссары либеральных идеалов, –
Что-то в зверстве либералов есть от беломор-каналов,
Что-то в зверстве либералов есть от пыточных подвалов.
Диктатура либералов, тирания либералов,
Либеральное гестапо: кто не с ними – тот нигде!..
Что-то в зверстве либералов есть от лагерных амбалов,
Крокодилов креативных, эффективных в той среде.
Диктатура либералов, тирания либералов,
Их кричалки, обещалки растерзательных расправ, –
Что-то в зверстве либералов есть от пыточных подвалов,
Где с Россией разберутся, шкуру заживо содрав.
Озверели комиссары либеральных идеалов,
Эти шокотерапевты, у которых нечто есть
И от кожи крокодилов, и от в памяти провалов…
Их роскошные тачанки – не автобусная жесть!
Их роскошные тачанки – не автобусы для швали,
Не вагоны, где в дороге этой швали чай давали.
Кто платил за шваль в дороге?.. Шваль должна идти пешком,
А роскошные тачанки ехать в лентах с ветерком!
Однажды я прочитала рассказ «Телеграмма» Паустовского. (Это была книга, где рядом с русским текстом шел его английский перевод.) Он произвел на меня такое впечатление, что ни рассказ, ни имя писателя, о котором никогда не слышала, я уже не могла забыть. Мне не удавалось разыскать другие книги этого удивительного писателя.
Когда я приехала на гастроли в Россию, то в московском аэропорту спросила о Паустовском. Тут собрались сотни журналистов, они не задавали глупых вопросов, которыми мне обычно досаждали в других странах. Их вопросы были очень интересными.
Наша беседа продолжалась больше часа. Когда мы подъезжали к моему отелю, я уже все знала о Паустовском. Он в то время был болен, лежал в больнице. Позже я прочитала оба тома «Повести о жизни» и была опьянена его прозой.
Мы выступали для писателей, художников, артистов, часто бывало даже по четыре представления в день. И вот в один из таких дней, готовясь к выступлению, Берт Бакарак и я находились за кулисами. К нам пришла моя очаровательная переводчица Нора и сказала, что Паустовский в зале. Но этого не могло быть, мне ведь известно, что он в больнице с сердечным приступом, так мне сказали в аэропорту в тот день, когда я прилетела. Я возразила: «Это невозможно!» Нора уверяла: «Да, он здесь вместе со своей женой».
Представление прошло хорошо. Но никогда нельзя этого предвидеть, — когда особенно стараешься, чаще всего не достигаешь желаемого.
По окончании шоу меня попросили остаться на сцене.
И вдруг по ступенькам поднялся Паустовский. Я была так потрясена его присутствием, что, будучи не в состоянии вымолвить по-русски ни слова, не нашла иного способа высказать ему свое восхищение, кроме как опуститься перед ним на колени.
Волнуясь о его здоровье, я хотела, чтобы он тотчас же вернулся в больницу. Но его жена успокоила меня: «Так будет лучше для него». Больших усилий стоило ему прийти, чтобы увидеть меня. Он вскоре умер. У меня остались его книги и воспоминания о нем. Он писал романтично, но просто, без прикрас.
Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его «откроют». В своих описаниях он напоминает Гамсуна. Он — лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно.
После концерта в ЦДЛ Марлен Дитрих задали несколько вопросов: "Знаете ли вы русскую литературу?", "Какой у вас любимый писатель?"… Она сказала: "Я люблю Паустовского, и особенно его рассказ "Телеграмма". Когда она это сказала, то по залу пошел шумок: "Паустовский здесь, Паустовский здесь…" Переводчик ей это перевел, и она стала смотреть в зал, думая, что писатель сейчас поднимется. А Паустовский не вставал. Тогда зал стал аплодировать, как бы подталкивая его выйти на сцену… Константин Георгиевич вышел на сцену, и, не говоря ни слова, Марлен встала перед ним на колени в своем вечернем платье, расшитом камнями. Платье было таким узким, что нитки стали лопаться и камни посыпались по сцене. Люди на сцене, думая, что это драгоценные камни, бросились их собирать, чтобы отдать ей. А Марлен в своем узком платье стояла на коленях и не могла подняться. Доктор подбежал к сцене и сказал ему: "Ни в коем случае не поднимайте". Паустовский несколько мгновений стоял в растерянности. Марлен, наконец, помогли подняться, Паустовский поцеловал ей руку, и неловкость исчезла. Позже Дитрих прислала ему три свои фотографии на память.
Блок и Мережковский с женами, Брюсов и Белый с любовницами, Ахматова и Гиппиус с любовниками, а также Михаил Кузмин: главные маршруты свободной любви начала XX века
Известный советский писатель Корней Иванович Чуковский (1882-1969) был внебрачным сыном Эммануила Соломоновича Левенсона (1851-) и полтавской крестьянки Екатерины Осиповны Корнейчук, которая была прислугой в петербургском доме Левенсонов. При рождении мальчика записали Николаем Васильевичем Корнейчуком; Васильевичем – по имени крестившего его священника.
Примерно в 1885 году Левенсон удалил сожительницу из Петербурга и женился на барышне из своего круга.
Е.О. Корнейчук с детьми переехала в Одессу.
Положение незаконнорожденного очень долго тяготило Николая, и свои первые литературные опыты он стал подписывать Корней Чуковский, позднее добавив отчество Иванович. После переворота 1917 года он сделал литературный псевдоним своим настоящим именем.
Вот неполный перечень претензий, которые советская цензура предъявляла ко многим известным сказкам Чуковского.
> "Почему в “Мухе-Цокотухе” паук находится так близко к своей мухе? Это может вызвать у детей эротические мысли.
Почему у комарика гусарский мундир? Дети, увидев комарика в гусарском мундире, немедленно затоскуют о монархическом строе?
Почему мальчик в “Мойдодыре” побежал к Таврическому саду? Ведь в Таврическом саду была Государственная дума.
Почему героя “Крокодила” зовут Ваня Васильчиков? Не родственник ли он какого-то князя Васильчикова, который, кажется, при Александре II занимал какой-то важный пост?
И не есть ли вообще Крокодил переодетый Деникин?"
А вы, уважаемые читатели, не находили ничего подозрительного в сказках Чуковского?
Переведите с украинского
Однажды Короленко поставил Чуковского в тупик простым вопросом:
"Вы знаете украинский язык? А можете перевести вот такое название пьесы: “Як пурявых уговкують”?"
Я стал в тупик.
"Говкать - это значит баюкать, -"
выговорил я неуверенно, -
"а пурявый - это такой... вот такой..."
Короленко торжествовал.
"А пьеса известная, можно сказать - всемирно известная".
И когда я признался в своем постыдном невежестве, заявил, в конце концов, с триумфом:
"“Укрощение строптивой” Шекспира".
Михаил пришвин на тему пола в культуре Серебрянного Века:
" М. М. П р и ш в и н, Собр. соч. в 8-ми томах, т. 8, с. 40. Позднее Пришвин отметил в Дневнике, снабдив свою надпись знаком NB!: “Жизнь писателей того времени в отношении размножения была до крайности болезненная:
1) Белый — импотент
2) Блок — попытка духовного брака
3) Гиппиус — вагизм
4) Философов — педераст
5) Ремизовы — как семьянины — жертвы
6) Розанов — философ пола
7) Карташев — монах
8) Кузмин — педераст
9) Сологуб...
Такой очаг творчества” (Архив В. Д. Пришвиной. Дневник М. М. Пришвина. 07.09.1928).
Ср. также: “Я охотно допускаю мысль, что у поющих птиц есть даже какой-нибудь дефект в половых органах, как у многих и многих поэтов” (т а м ж е, 13.09.1928); “Все эти импотенты, педерасты, онанисты мне враждебные люди, хотя были бы и гениальными: я не признаю. Моя жена с огромными бедрами, и мне было с ней отлично” (т а м ж е, 06.05.1926)."
Совсем забыл написать о доносе на Юрия Трифонова. Точнее, даже не так…
Повести Юрия Трифонова переводил на немецкий Ральф Шрёдер. Он жил в ГДР. Был узником совести – провёл несколько лет в застенках штази. После освобождения он мог бы свободно уехать в Западную Германию, там принимали диссидентов. Он отказался. Почему? – поражались его друзья. «Тогда я не смогу приезжать в Москву и беседовать с Юрой и Володей». Юра – это Трифонов, Володя – Тендряков.
У Трифонова единственное собрание сочинение вышло в ГДР. Благодаря Ральфу.
Он очень любил русскую литературу. Ставил Трифонова наравне с классиками 19-го века.
Ральф вывез в ГДР полный текст романа Трифонова «Время и место». В СССР он был издан с купюрами. Ральф перевёл роман, и он вышел в гэдэровском издательстве.
И вот одна славистка из США, Маргарет Милл, знавшая немецкий и русский, сравнила два текста – русский и немецкий. И выявила много лишнего в немецком издании. Она так была поражена своим открытием, что написала письмо директору немецкого издательства «Фольк унд Вельт», которое издало «Время и место», сообщила ему об итогах своих лингвистических изысканий.
Директор вызвал Ральфа, показал ему текст доноса, грозно спросил: «Как это понимать?!» Но грозным он был для виду. Он сам любил творчество Трифонова. Ральф сказал, что не знал в купюрах в советском издании. На том разбор и закончился.
Славистка не успокоилась. Она написала письмо в немецкое ЦК, сообщила о безобразиях. Директора сняли.
Но и этого было мало славистке. Она написала ещё и в ЦК КПСС…
Делать этим славистам нечего - вот и маятся дурью. С какой вообще целью она сравнивала трифоновский оригинал с немецким переводом? Какое это имеет отношение к изучению творчества Трифонова? А ведь как пить дать - она занималась этим в рабочее время и за неплохую зарплату.
ЛИТЕРАТУРА И КУЛЬТУРНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ.
Раньше письма шли месяцами, потом почта ускорилась, появился телеграф, появился телефон - и это, конечно, влияло на содержание и, самое главное, на сюжет литературных произведений, но не так уж решительно.
До недавнего времени, чуть ли не до середины 1990-х, герой мог стоять на площади и ждать друга, поглядывая на часы, недоумевая, волнуясь и пребывая в неведении - точно так же, как это было 100 и 200 лет назад. В крайнем случае он мог (начиная с 1930-х годов) побежать к будке таксофона - да и то если у друга был дома телефон, что вовсе не обязательно! А если там никто не брал трубку, или домашние говорили: "А он утром ушел по своим делам" - то герою оставалось ждать или пускаться на поиски.
Сейчас такой сюжетный момент невозможен, по причине мобильника в каждом кармане.
И это жаль. Но открывает другие возможности.
А вот порно-видео в интернете - очень благотворно подействовало на литературу. Потому что стали немыслимы вот такие пошлые пассажи в эротических местах:
"У нее кружилась голова от томительно-волнующего ожидания чего-то неизведанного. Она не знала, что будет дальше. О нет, конечно, она слышала об этом от своих опытных подруг, но вскользь, намеками, и поэтому не могла даже вообразить..."
Ага, не знала. Прямо-таки вообразить не могла!
Всё почти так, но почему "чуть ли не до середины 1990-х". В середине 90-х мобильник еще оставался дорогой игрушкой, которая была у очень немногих, даже в Москве, не говоря о провинции. До начала и даже до середины 2000-х надо считать.
В Вильнюсе на месте еврейского квартала установлен памятник: человек в старомодном пальто и девочка с котенком. Надпись гласит: «Гражданину города Вильнюса доктору Цемаху Шабаду, прототипу доброго доктора Айболита»
Цемах Йоселевич (на русский манер Тимофей Осипович) Шабад родился в 1864 году в Вильно. Доктор Шабад заслужил уважение своим бескорыстием. Никогда не отказывал никому в помощи, а с бедняков вообще не брал плату. По его инициативе в городе проводилась кампания «Капля молока»: малоимущие семьи с грудными детьми получали бесплатную еду и одежду, в десяти школах были организованы бесплатные столовые. Во время голода 1916-1917 годов Шабад отправился в Петербург, на экстренное заседание Еврейского комитета оказания помощи, и выпросил у богачей 50 тысяч рублей, на которые купил еду для голодающих горожан. Он был пропагандистом гигиены, и благодаря ему в еврейском квартале во время первой мировой войны не было эпидемий.
Корней Чуковский был хорошо знаком с Цемахом Шабадом, их дачи под Петроградом располагались по соседству. О том, что именно Шабад послужил прообразом для Айболита, Чуковский рассказал в своей статье в газете «Пионерская правда»: «Был это самый добрый человек, которого я знал в жизни. Придет, бывало, к нему худенькая девочка, он говорит ей: «Ты хочешь, чтобы я выписал тебе рецепт? Нет, тебе поможет молоко. Приходи ко мне каждое утро и получишь два стакана молока». И по утрам, я замечал, выстраивалась к нему целая очередь. Дети не только сами приходили к нему, но и приносили больных животных. Как-то утром пришли к доктору трое плачущих детей. Они принесли ему кошку, у которой язык был проткнут рыболовным крючком. Кошка ревела. Ее язык был весь в крови. Тимофей Осипович вооружился щипцами, вставил кошке в рот какую-то распорку и очень ловким движением вытащил крючок. Вот я и подумал, как было бы чудно написать сказку про такого доброго доктора. После этого у меня и написалось: «Приходи к нему лечиться и корова, и волчица…»
А нет ли у Айболита какого-то литературного прототипа, из англоязычной литературы? Я совершенно не разбираюсь в творчестве Чуковского, но мне на ум упорно приходит какой-то доктор Дулитл. Правда, я понятия не имею, кто это такой и где я о нем слышал.
