Может я неправ и он действительно учёный?

Но как его безусловную заслугу надо отметить, что он помнится опубликовал перевод Логико-философского трактата (протолкнул как приложение к одной своей книжке)

Григорий, Вам вопрос (чуйствую, что Вы в нём наиболее компетентны) - стОит ли читать эту книгу Витгенштейна тому, кому интересна матлогика, или типа х-ня?

стОит ли читать эту книгу Витгенштейна тому, кому интересна матлогика,

Из пошлости  отзыва

стОит ли читать эту книгу Витгенштейна тому, кому интересна матлогика, или типа х-ня?

Какой пошлости какого отзыва?

Трактат есть серьёзнейшее размышление человека над вещами, жизненно для него важными

Российский физик, действительный член РАН Сергей Капица скончался в Москве на 85-м году жизни.

Капица родился 14 февраля 1928 года в британском Кембридже, где в то время работал его отец - лауреат Нобелевской премии, физик и инженер Петр Капица. Семья переехала в СССР в 1935 году, где Сергей Капица окончил Московский авиационный институт.

Научная деятельность Капицы не ограничивалась одной областью: он изучал сверхзвуковую аэродинамику, земной магнетизм, физику элементарных частиц, прикладную электродинамику. В 1961 году стал доктором физико-математических наук.

Капица работал в Центральном аэрогидродинамическом институте, Институте геофизики, а также в Институте физических проблем РАН. В течение 35 лет заведовал кафедрой физики в Московском физико-техническом институте.

В последние годы изучал проблемы информационного общества, глобализации, демографии. Капица является автором феноменологической модели гиперболического роста населения Земли.

Капица получил широкую известность также благодаря своей работе в популяризации науки. Он был главным редактором журнала В мире науки и в течение 40 лет вел телепрограмму Очевидное – невероятное.

Ушел великий краснобай и баламут, на передачах которого мы познавали мир.

Прощаемся с Сергеем Капицей. Его, родившегося в Кембридже, но сознательную жизнь прожившего в Москве, в лицо и по голосу знала вся страна. По «Очевидному — невероятному» на ТВ. Однако за кадром оставалось множество других ипостасей. Член Римского клуба, Европейской академии, Национальной телеакадемии. Зав. кафедрой общей физики московского Физтеха. Автор 14 изобретений и одного открытия. Лауреат Госпремии СССР и премии Калинги (ЮНЕСКО). Этой престижной награды за выдающиеся достижения в пропаганде науки удостоены также Луи де Бройль, Бертран Рассел, Артур Кларк и другие известные ученые и писатели. Она носит имя древнеиндийского царства Калинга, которое еще до новой эры славилось своими философами и учеными. С тех пор название этой страны стало символом интереса к науке, культуре, просвещению.

Сегодня мы впервые публикуем диалог научного обозревателя «Новой газеты» с Сергеем Петровичем Капицей, состоявшийся на пересменке двух веков. Некоторые из поднятых в нем вопросов сняты ходом времени. Но ключевые — остаются в силе.

— А не потому ли денег нет, что наука в загоне?

— Потому. Допустить ее летальный исход, оправдываясь нерадивостью налогоплательщиков, ничего не стоит. А вот потом реанимировать…

Германия в 30-е годы по недальновидности тогдашнего политического руководства утратила первоклассную фундаментальную науку. С тех пор, уже после разгрома фашизма, ФРГ щедро финансировала восстановление исследовательского потенциала, но лишь сейчас выбирается на рубежи, достойные этой страны, ее роли в мире. Вот вам результаты крупного провала в области организации науки. То же сейчас грозит и нам.

Экономисты давно подсчитали: максимальную прибыль дают капиталовложения именно в науку. Япония, например, удваивает вложения в информатику. Но вот что интересно. Если для нормального развития экономики понадобится, положим, 100 млрд долларов или соответствующее число рублей (цифры условны, тут важно их соотношение), для поддержания прикладных исследований — 10 млрд, то для нормального «питания» фундаментальной науки — всего один миллиард.

Зато развал экономики и науки являет нам ту же пропорцию, но в обратном порядке. При налаженных прикладных НИИ начать с нуля производство по новейшим технологиям можно за считанные годы. На развертывание новых прикладных исследований, подобных Урановому проекту или космической программе, при хорошем фундаментальном заделе потребуется около 10 лет. Но вот погубив фундаментальную науку, на ее воскрешение, на создание университетов, сильных академических школ, их традиций придется потратить целое столетие. Ну, не будем торговаться — в лучшем случае 50 лет, как это было с Германией.

— Почему же наши власти не могут этого понять?

— Не хватает политической воли и дальновидности в выборе приоритетов.

— Примета времени: повальное вытеснение науки из СМИ, если только речь не идет о чем-то сенсационном или катастрофическом. Нам объясняют: народ хочет хлеба, зрелищ, острых ощущений. Мол, как выразилась одна из газет: «Паства сама выбирает себе Антихриста». А в результате (свидетельствуют социологические опросы) школьники мечтают стать уже не космонавтами или физиками, а банкирами, чиновниками, женами олигархов.

— Нет, «Антихриста» нашей пастве все-таки активно навязывают, перекрывая кислород просветительской традиции в обществе. Пресса, когда-то славившаяся в мире яркой и глубокой популяризацией науки, откатилась в ее освещении (за редкими исключениями) на бульварные задворки.

Минули времена, когда подписка на журнал «Наука и жизнь» по жребию разыгрывалась. Тираж его превышал тогда 3 миллиона экземпляров. Сейчас он уменьшился в 100 раз — всего 30 тысяч. Конечно, сказывается отсутствие у людей денег на подписку. Но это и довольно точный барометр, показывающий падение интереса общества к науке. О причинах мы с вами уже говорили. Но и новая, рыночная журналистика здесь руку приложила.

— Так что же? Ограничивать ее свободу?

— Но и не доводить же ее до беспредела! Мы странно понимаем рынок: как полную анархию, бесконтрольность. Любое поползновение ограничить беспредел воспринимается как попытка ограничить свободу. А мне, между прочим, запомнились слова американского экономиста русского происхождения, нобелевского лауреата В. Леонтьева в нашей передаче «Очевидное — невероятное»: «Свободная рыночная экономика — это ветер, надувающий паруса. А как рулить, как ставить паруса, чтобы лучше использовать тягу ветра и плыть по нужному курсу, — это уже забота государства, общества». Что и к рыночной журналистике относится. Государство должно создать условия, при которых тиражировать невежество, пошлость, низменные инстинкты станет накладно, а пропагандировать просвещение, просветление, науку — напротив, экономически выгодно.

В 1880 году Томас Эдисон, изучая причины отложения углерода на внутренних стенках лампы, вмонтировал в колбу еще один электрод. Измеряя ток между ним и угольной нитью, он обнаружил, что независимо от полярности приложенного напряжения ток этот имеет только одно направление. Объяснить это явление (сейчас оно называется термоэлектронной эмиссией) ни Эдисон, ни кто-либо другой тогда не могли (электрон был открыт Джозефом Томсоном только в1897году). Хотя великий изобретатель не увидел никакой пользы в этих приборах, он тем не менее получил на них патент, а эффект назвал собственным именем.

Джон Флеминг, сотрудник компании Эдисона в Лондоне, тоже изучал причины отложений на стенках лампы с 1883 по 1896 год. Потом он занялся другой работой и вернулся к этой теме только в 1904 году, будучи научным консультантом компании Маркони. Для приема радиоволн требовался детектор, и Флеминг предложил использовать те самые лампы Эдисона. При этом он обнаружил, что при протекании через нить накаливания переменного тока ток, снимаемый с дополнительного электрода, всегда остается постоянным. В заявке на патент Флеминг назвал такую лампу колебательным вентилем (это был прообраз вакуумного диода), а в 1905 году описал свои эксперименты в статье для Королевского научного общества.

Но вентиль, хотя и выглядел перспективным, все еще был слишком примитивным для практического применения, и руководство компании Marconi порекомендовало изобретателю отказаться от дальнейшей работы в этом направлении.

В результате плодами работы Флеминга воспользовался другой изобретатель – выпускник Йельского университета Ли де Форест, который с 1900 года без особого успеха экспериментировал с различными детекторами. Летом 1905 года де Форесту попал в руки журнал «Труды Королевского общества» со статьей Джона Флеминга, посвященной колебательному вентилю. Осенью этого же года де Форест заказал несколько реплик прибора Флеминга – с латунным цоколем, угольной нитью и никелевой пластиной в качестве второго электрода. В декабре он уже подал заявку на патент «статического вентиля для беспроводного телеграфа», а чуть погодя– еще одну, на прибор под названием «аудион». Однако, несмотря на некоторые отличия, это были всего лишь небольшие модификации вентиля Флеминга.

А вот следующее изобретение Ли де Фореста было полностью его собственным, и именно оно принесло ему мировую славу и звание «отца радиовещания». После множества неудачных экспериментов изобретатель решил вставить между нитью накаливания и пластиной никелевую зигзагообразную нить, которую он назвал сеткой. Подавая на эту нить положительный потенциал, можно было разгонять поток электронов с нити накаливания, попадающий на пластину, а отрицательный потенциал «закрывал» вентиль. Хотя сам изобретатель имел весьма туманное представление о принципах, лежащих в основе работы прибора (его теории позднее оказались ошибочными), лампа де Фореста, в отличие от вентиля Флеминга, позволяла не только детектировать, но и усиливать сигнал. Так был изобретен триод, положивший начало новой отрасли техники – электронике.

- жили, насколько понимаю,