Необыкновенная биография необыкновенного человека.
Кому суждено быть повешенным тот не утонет.
1887 - 1976

ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B1...BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0

Мать изнуряла себя работой прачки, тяжело болела (туберкулез), ей трудно давалась жизнь. В возрасте 12 лет Мария совершила попытку суицида, отравившись ядом (сулема), который тайно крала у знакомой матери женщина-врача, поскольку решила, что если она отравится, то матери одной будет легче прожить. К счастью, отравление во время обнаружили и вылечили Марию в больнице. Сведения об этом случае попали в газеты[1]. Несколько состоятельных семей изъявили желание взять ее на воспитание.
В гимназии отличалась ярко выраженным характером и самостоятельностью своих мнений (эти черты характера сохранила на всю жизнь[4]).
В январе 1905 года для укрепления здоровья был отправлена в Ялту, где она жила и училась. Через некоторое время оттуда пришло письмо, что Заболотская скончалась. Была отслужена панихида, но вскоре выяснилось, что эти сведения неверны. Такое событие сочли добрым знаком (распространено мнение, что если отслужить панихиду по живому человеку, не зная, что он жив, то ему обеспечено долголетие).
Вместе с домом и архивом Мария Степановна пережила немецкую оккупацию Коктебеля (3.11.1941—13.04.1944), сумев сохранить от разграбления и уничтожения наследие М. А. Волошина. Рискуя жизнью, отстаивала «каждую доску и тряпку — ни в чем не уступала». Дом стоял один на берегу, обшарпанный, без стекол, расшатанный, с текущей крышей, с потрескавшимися стенами. Он подпрыгивал в буквальном смысле слова от выстрелов из пушек всех калибров, от разрывов снарядов, мин, бомб, почти 2,5 года и выстоял.

15 февраля 1944 в Симферопольской больнице перенесла операцию иссечения опухоли (возможно, раковой) желудка и пищевода.
15 декабря 1976 года потеряла сознание, врач констатировал отек мозга. Скончалась, не приходя в сознание, 17 декабря 1976 года. 20 декабря 1976 года похоронена на горе Кучук-Енишар рядом с М. Волошиным

↑ М. Волошин писал в письме М. В. Сабашниковой: «Добра и вспыльчива. Очень хорошая хозяйка, если не считать того, что сможет все запасы и припасы подарить первому встречному. Способна на улице ввязываться в драку с мальчишками и выступать против разъяренных казаков и солдат единолично. Ей перерубали кости, судили в Народных трибуналах…». В письме В. Эфрон 24 мая 1923 года он добавляет: «Юродивая. Иступленная. Самозабвенная. Всегда пламенно протестующая… Берется за все непосильное и не отступает, несмотря на слабость и нервность. Совершенно не умеет угадывать шутки и иронии. Раздает и деньги, и вещи, и себя на все стороны…»

Grigoriy wrote:
эта тетка - явное дите России


- и куда Сталин смотрел...

она бы не допустила горбачевых

Реконструкция видов Кремля. !!!

mos-kreml.ru/stroj.html

Воспоминания советского воина интернационалиста

Это эпизоды - только не истории, а жизни - сюда, потому что более соответствующей темы не помню. Комменты также чрезвычайно интересны.
Лично у меня вызывает буддистские ассоциации: Жизнь - череда кошмаров.

ivanov-petrov.livejournal.com/1921601.html#comments

Протекание жизни

Мне кажется, говорит само за себя, если просто смотреть на него, на протекание.
Несколько месяцев назад я рассказывал, как ходил выпасать бездомного кота. Напомню, его тогда не смогли сразу взять в лечебницу, и пару недель я ходил его кормить в тот двор, где он обретался. Еще летом. Жарким нашим летом, помните, такое лето, июнь, кажется. Потом, погодя, кота взяли и нашли у него целый букет болезней, и то, и это. Лечили, вылечили. Из ветлечебницы он попал на передержку, где полно кошек. У него, однако, дворовое прошлое, и вообще кот рослый. Он там построил абсолютно всех, от котов до кошек, спит у хозяйки на голове. Как понятно, женщины, которые превращают свою квартиру в передержку и ежедневно имеют дело с парой десятков кошек, не чрезмерно сентиментальны, а проявлениями кошачьей привязанности избалованы более чем - тем не менее хозяйке на голову он залез.
Так вот, последние новости - на фото его не узнать, вместо замызганного дворового просто супермен, красавец-кот, и приезжали из Германии и смотрели, и он, конечно, выделился из всех и его через небольшой срок увезут в Германию. Договорено уже.

Найденный в мусорном баке на помойке котенок уже ожил и даже слегка играет и побегивает. Пока в лечебнице. При этом люди, которые отыскали котенка на помойке, оказались упорного нрава и стали рыть глубже. В совершенно прямом смысле. И вот на этих снежных днях, при температуре минус 21, разрыв помойный бак до дна, нашли сестренку того котенка, также брошенную в помойный бак внутри пакета. Что удивительно, и этот котенок был еще жив. Отнесен в ту же лечебницу, обложен грелками и бутылками с горячей водой, положен под батарею, через шприц напоен. Сам-то, конечно, пить не может. Ну вот, полежав под батареей пару дней, уже слегка ползает и даже немного ест.

Живые картины. Какие-то люди в мороз выкидывают в мусорный бак котят. Какие-то их оттуда откапывают руками и лечат. А потом некоторых забирают в Германию на постоянное место жительства. Добавлять к этому ничего не надо, и так вполне все видно.

www.yaplakal.com/forum2/topic1021867.html

Диана Кашалова www.facebook.com/diana.kachalova/posts/10202892943433523


Второй день в ФБ из всех щелей лезет Макашов. Точнее не он сам, а утка о том, что мятежный генерал попросился на ПМЖ в Израиль. Непонятно, кому понадобилось вытащить эту ветхую мумию из шкафа, но представить закоренелого антисемита, автора фразы: «Евреи так нахальны, потому что никто из нас им еще окошко не обоссал», зубрящим иврит, это, конечно, высший пилотаж.
Но раз напомнили, расскажу историю, такую же нафталиновую, как и сам Макашов.
Советский Союз, как известно, умер в декабре 91-го года. А весной 92-го наиболее упертые его сторонники решили провести чрезвычайный VI Съезд народных депутатов несуществующего уже СССР.
17 марта Макашов и человек двести его соратников собрались заседать в гостинице «Москва». Но кто-то в ельцинской администрации подсуетился, и их не пустили дальше фойе. Принимать судьбоносные решения у стойки регистрации ниже достоинства любого патриота и они стали искать, куда бы перебазироваться. Мобильников тогда еще не было, поэтому вся толпа стояла вокруг одного делегата, звонившего по телефону-автомату, собирала ему монетки и дико орала. Интуристы шарахались и проверяли, на месте ли кошельки.
Принять борцов с режимом согласился только Дом культуры в Подольском районе Московской области. Точное место никому не называли, чтобы рука «эльцына» не дотянулась и туда. В Икарусы грузились конспирологически скорбно. Мне удалось пристроиться к каким-то югославским журналистам, которые на своей машине повисли на хвосте колонны.
В марте 92-года в доме культуры деревни Вороново не топили. Делегаты, привыкшие к Дворцу съездов, с опаской пропихивались в дверь (щеколда заржавела и вторую створку было не открыть) и горько вздыхали, опускаясь в провалившиеся пыльные кресла.
-Ничего, мы сердцами отогреем эту богадельню, - пошутил кто-то.
Женщина со шваброй похоже пересчитывала нежданных гостей. Увидев, что я сажусь в последний ряд, она подпихнула меня вперед:
- Идите к сцене. Когда театр играет, тут ничего не слышно.
Так я оказалась во втором ряду.
На сцену вынесли хлипкие стулья. Президиум верховного совета несуществующей страны неуверенно на них расселся. Микрофон не работал, поэтому Сажи Умалатова, пламенная, пергидрольная чеченка (главное слово тут «пергидрольная», а не то, что вы подумали), с докладом подошла к краю сцены.
В этот момент погас свет. Все в зале закричали, что это происки Ельцина, а я представила, как женщина со шваброй будет нас выгонять. Но матрос Железняк все не шел и к директору клуба послали парламентера с мольбой о свете. Тот то ли позорно слинял, то ли заперся в кабинете.
Тогда парламентера послали к сельским жителям, и он вернулся со свечой. Спички нашлись быстро.
Ничего более сюрреалистичного в своей жизни я не видела. Виктор Алкснис держал свечу, а Сажи Умалатова зачитывала доклад. Мне со второго ряда было видно, как воск капал ей на рукав. Для такого интима доклад был нечеловечески длинным, и Алкснис иногда менял руки. «Витя, держи свечу крепче», - просила его неумолимая Сажи.
За час большинство делегатов в темном зале задремали – рядом со мной неприлично сопел какой-то дядечка. Помню, что все проснулись, когда надо было голосовать, но за что голосовали – хоть убей, не помню.
Когда абсурд закончился, делегаты чрезвычайного съезда потянулись к свету. Вторая створка по прежнему не открывалась, и на выходе образовалась небольшая давка. Меня притерло к генералу Макашову, который позевывая и разминая затекшие члены, говорил своему спутнику: «И что мне всяких блондинок приписывают. Тут столько трахаешься на работе, что ни блондинок, ни брюнеток уже не хочется».
Эта фраза так тронула меня неподкупной искренностью, что ею я и закончила свой репортаж с чрезвычайного съезда.
Спустя несколько дней в редакцию позвонил помощник Макашова и сказал, что Альберт Михайлович подает на меня в суд. Тогда угрозы судом были в новинку, и я немного струхнула. Но прошла неделя, потом другая, потом месяц, а повестки все не было. На мое недоумение: «Ну, где же, наконец, Альберт Михайлович?», кто-то из коллег рассмеялся: «Да не пойдет он ни в какой суд! Ведь ему придется доказывать, что он этим на работе не занимается».
Вообще-то эта история была без всякой морали – просто вспомнились прекрасно вегетарианские времена, когда человек, если не мог доказать свою правоту, не начинал судиться. И о людях, которые, как мне казалось, давно и бездарно сошли со сцены. А потом я погуглила и обнаружила интересное.
Виктор Алкснис успешно депутатствует где-то в Московской области, может даже в той самой деревне Вороново.
Макашов немного приутих. После того как прокуратура его реабилитировала, решив, что слово "жид" не оскорбление, а публичное сожаление о том, что пока никто не "обоссал" окна евреев, не более чем личное мнение генерала, он стал осторожнее в словах. Недавно написал книгу «Трагедия СССР: Кто ответит за развал?», которая в Википедии названа национальным бестселлером, хотя издана тиражом 3000 экземпляров.
Сажи Умалатова, не только жива и здорова, но и возглавляет Общероссийское Движение в поддержку политики Президента РФ, и в 2013 году предложила за оскорбление чувств верующих «отрезать язык».
Оказывается, они все при деле. Только на вторых ролях. Выжидают?

Диана Кашалова www.facebook.com/diana.kachalova/posts/10202907217150357#

После вчерашнего поста про почти интим с Макашовым, www.facebook.com/diana.kachalova/posts/1...43433523?otif_t=like позвонила Алла Юношева, с которой мы знакомы столько, что так долго не живут, и говорит:
«А чего ты про попугая и Руцкого не вспомнила?».
Исправляюсь.
Где-то году в 96-м, я поехала брать интервью у Руцкого. Экс-мятежник жил в огромной квартире неподалеку от храма Христа Спасителя. Я позвонила в дверь. Тишина. Через пару минут я заметила, что она не заперта и легонько ее толкнула. Дверь открылась и я увидела, что меня встречает… попугай. Он был какой-то монотонно мутнозеленой раскраски, но такого огромного размера, что я замерла.
- Кто? – сказал попугай.
Я так растерялась, что полезла за визиткой, но потом одумалась.
- Драстье, - сказала я попугаю в тон, надеясь, что если я буду коверкать слова, то он меня лучше поймет.
- Вор, - сказал попугай утвердительно.
Я совсем скисла. К счастью в этот момент из кухни вышла жена Руцкого:
- Не обращайте внимания, он всех подозревает в воровстве. Когда я вороне на карниз крошу хлеб, он истошно орет: крадут! крадут!
Не помню, как звали эту прекрасную птицу, но она (он), подозрительно оглядываясь, провел меня в кабинет к Руцкому. И остался слушать.
Поначалу Руцкой говорил спокойно, но дойдя до октябрьских событий 93-го года, он перешел на повышенные тона и начал размахивать ручищами.
Попугай огорчился и встрял:
- Что ты кричишь! Что ты кричишь! Что ты кричишь!
- Заткнись, - рявкнул на него Руцкой и показал кулак. – Это мне друзья на выход из Лефортово подарили. Болтливый зараза – говорит все.
Попугай оказался не просто болтливым. Он перехватил инициативу и на каждую реплику Руцкого кричал: Врет! Не ори! Вор! Крадут! ( последнее, поглядывая в мою сторону). У меня создалось впечатление, что он отлично понимает, о чем говорит хозяин.
Руцкой поначалу рычал на птицу, но когда интервью превратилось в перепалку экс-вице-президента России и попугая (у меня на пленку записалось только их поочередное – не ори! сам дурак!), экс-вице схватил попугая и засунул его в огромную клетку.
- Мерзавец, - это сказал Руцкой. Попугай на секунду замолчал – он подбирал слова.
- Предатель, -вдруг спокойно сказал попугай. Экс-вице побагровел.
Я была готова выключить диктофон и откланяться – ничего лучше бы я уже не услышала. Я ошибалась.
Руцкой взял плед и накрыл им клетку. Наступила тишина. Какое-то время мы оба приходили в себя после бури.
- Так о чем мы говорили? О Чечне? Я в свое время говорил Ельцину, что Чечню надо накрыть экономической блокадой, как я этого попугая одеялом. И они будут сидеть, как он сейчас, и не питюкать.
- А я тут, а я тут, а я тут, - раздалось из-под одеяла тихо, но уверенно.
Это было 20 лет назад. За эти годы я не встретила ни одного политолога, который бы лучше понимал перспективы отношений России и Чечни

Вообще это удивительно - как люди, однажды залетевшие в политику, так до пенсии в ней и остаются - совершенно независмо от того, что сталось с тем политическим движением, на гребне которого они когда-то в политику залетели.Я тоже наблюдал несколько таких случаев.Человек, например, ствл третьестепенным активистом Демократической России, и даже произнес на каком-то митинге речь. Потом это движение вроде как выдохлось, позабылось и быльем поросло, и я думал, что человек этот скромно возвратился на свое прежнее рабочее место.Четра с два! Оказалось, что в буреломе всяких региональных Дум,комитетов, комиссий и подкомиссий нашлось местечко и для него, что он по-прежнему что-то возглавляет и даже вершит судьбы некоторого количества людей.

pirron wrote:
А не удивительно, что людей вообще тянет на политику? Особенно поругаться и особенно на старости лет. Вот и на этом форуме политические ветки - самые востребованные, а по мне, самые неинтересные. ((

nyka-huldra.livejournal.com/9002530.html

"А дальше в дело вступила особая выдумка Андрея Жданова. Он ввел тогда такую штуку, которая получила название "суд чести". Был даже фильм с таким названием. Всего в советской стране состоялось три "суда чести". Один - над советскими профессорами, медиками Клюевой и Раскиным, которые якобы продали американцам секрет борьбы с раком. Другой - над министром медицинской промышленности Митриевым, за то что он будто бы вступил в сговор с американцами и наладил совместное производство сульфамидов и только что появившихся тогда антибиотиков. И вот третий - над отцом, за то, что он наметил и отстаивал неправильную линию развития советской промышленности. "Суд чести" имел весьма интересную юридическую структуру. Дело в том, что обвинитель выступал после обвиняемого. Обвиняемым предоставлялось только одно право - признать себя виновным, альтернативы не было. Признать себя виновным еще до выступления обвинителя. Значит, каждый обвиняемый должен был выступить в качестве собственного обвинителя, а уж то, что он не договорил, скажет обвинитель. Обвинителей же бывало по три-четыре, был государственный обвинитель, общественный обвинитель и еще кто-то. Суд был публичным. В данном случае в зале собралась вся верхушка авиационной промышленности. Длилась эта процедура пять дней, выступали разные люди, клеймили, зачитывался список преступлений и т.д. Защита в принципе не была предусмотрена. Надо сказать, что отец мой, конечно, действовал не самым лучшим образом, поскольку он сначала пошел в драку, отстаивал свою позицию, а сдался только в последний, пятый день этого суда чести, и опять же в очень характерной ситуации. Обвинителями были генеральный конструктор Яковлев, замминистра авиационной промышленности Кузнецов (в нашем доме жил над нами, и я дружил с его дочками). Я запомнил их и еще несколько человек. Тот, с кем всегда непосредственно работал отец, Петр Дементьев - в прошлом первый заместитель министра, в то время вынужденный после ареста Шахурина стать одним из последних заместителей, - сидел очень тихо. Надо сказать, это был очень умный человек. Он поднялся потом, стал министром авиационной промышленности, умер совсем недавно. Вообще, это был тот человек, без которого, наверное, авиационная промышленность наша не могла бы вообще существовать. Это своего рода Алексей Косыгин в рамках одного министерства, т.е. человек, который реально руководил всей работой и в мыследеятельности которого стягивались все реальные мысли. И вот пока и поскольку был такой человек, до тех пор и постольку работала сама промышленность, оставаясь единой, координированной, связанной и т.д. И вот такой человек вынужден был уйти на пост одного из последних заместителей министра, а их в то время у министра авиационной промышленности было то ли 12, то ли 14. Отец ходил в разные инстанции, пытался доказывать, что он прав, что это самоубийство развивать промышленность таким образом, что это не приведет ни к чему хорошему, что мы начнем отставать и т.д. Самой показательной, конечно, была встреча с секретарем ЦК КПСС Кузнецовым. Отец к этому времени уже не работал. Он был уволен, а дальше его судьбу решал уже сам Хруничев, он сказал: "Никакой ему работы выше девятисот рублей". И примерно месяцев восемь отец ходил без работы, поскольку нигде не мог устроиться. Так вот, в это время, когда он уже был без работы, его вызвали к Кузнецову. Принял его Кузнецов у себя в кабинете и в течении всего разговора чистил пилочкой ногти, вычищал грязь из-под ногтей, полировал их, приводил к правильной форме и - давал урок социальности. Он сказал: "Петр Георгиевич, ведь Вы так давно работаете в авиационной промышленности, как же Вы до сих пор не смогли усвоить основных принципов нашей организации? Если министр сказал, что надо делать вот так, то значит, так и надо делать. Нам совсем не нужна отсебятина разного рода". Опять же это к вопросу о патриархальности. Отношения действительно были патриархальные в полном смысле этого слова. Отец начал говорить что-то насчет долга коммуниста перед страной и прочее. Кузнецов слушал устало и брезгливо и, наконец, сказал: "Петр Георгиевич, ну в Вашем-то возрасте не понимать законов жизни. Ну как Вы представляете себе, когда пишете эту бумагу, что я, получивший ее, буду делать? Я ведь ничего не понимаю в вашей авиационной промышленности, ей богу. У меня нет никаких средств решить, куда она должна двигаться - в ту сторону, что предлагаете Вы, или в ту, которую выбрала коллегия министерства и утвердил Центральный комитет. Ведь поймите же, я-то всегда приму решение в их пользу. Так зачем же писать на мое имя эту бумагу? Посудите сами, кому я должен поверить - Вам, уволенному с должности человеку, который вообще уже то ли существует, то ли нет, или министру авиационной промышленности. Неужто Вы не понимаете, что я всегда встану на его сторону, Петр Георгиевич? Так что Вы обременяете ЦК партии совершенно ненужными писаниями, тем более, что они ведь опасны". Вот на этом, собственно, и закончилась их беседа. То, что отец рассказывал обо всех этих событиях, запомнилось мне на всю жизнь; я передаю это сейчас точно так, как говорил он, со всеми деталями. Эта коммуникативная ситуация будет, наверное, стоять в моей памяти всегда, пока я жив.
Но я ведь ее не понимал, так же как не понимал ее и мой отец, опять же в силу идеализма, т.е. господства идеальных представлений над реальной мыследеятельностью. То, о чем я вам только что говорил, абсолютно точно проявляется и здесь. И на этом примере вырисовывается вторая сторона отношений между чистым мышлением и деятельностью. В общем отец пытался отстаивать свою позицию. Он не повинился в первом своем выступлении, и потом, в последние дни суда, на четвертый и пятый день, разные люди, те, с которыми он был связан раньше по работе, приходили, звонили, и каждый из них говорил только одно, пространнее или короче, что они его не понимают и хотят выяснить, на кого он оставляет семью, детей и чего он хочет добиться, когда картина совершенно ясна. Каждый из них советовал ему сказать - а у него была еще возможность: в конце он должен был ответить, признает он себя виновным или не признает, - что он признает себя виновным. В противном случае, говорили они, ты исчезнешь, тебя больше не будет и твои дети останутся сиротами, а жена вдовой. Его вызвал секретарь райкома партии (а отец был членом бюро райкома партии), человек, который к нему в общем-то здорово относился, и сказал ему то же самое. Его вызвал к себе Дементьев и сказал: "Петр Георгиевич, не валяй дурака. Чем раньше ты признаешь себя виновным, тем будет лучше". Это было очень мощное давление, т.е. буквально все говорили одно и то же. И на вопрос, признает ли он себя виновным или нет, отец сказал, что признает. Ну надо сказать, что все они сдержали свои обещания. Им важно было одно - сломить. Так, как это сейчас описывает Ефремов, описывают в теоретических работах и в воспоминаниях разного рода. Задача состояла не в том, чтобы его физически уничтожить, а в том, чтобы утвердить принцип централизованной иерархии, необходимость беспрекословного выполнения решений вышестоящих организаций. И "суд чести" устраивался именно для того, чтобы продемонстрировать, что ни один человек не может устоять. И когда это происходило и фиксировалось таким образом, то дальнейшее в общем-то уже никого не интересовало, и там многое зависело от чьей-то поддержки, какой-либо случайности и т.д. Отец отделался сравнительно легко: его все-таки не исключили из партии, хотя грозились; на бюро райкома, членом которого он был до этого, дали лишь строгий выговор. Сначала лишили его всех побрякушек - орденов, медалей, государственной премии и т.д., а потом, при решении этого вопроса где-то на последних инстанциях, и их вернули. Опять же, по своему упрямству, он эти восемь месяцев искал место работы в авиационной промышленности, где он знал все заводы, знал всех людей; он считал себя куратором этой промышленности и винтиком ее. Пока ему опять же не объяснили где-то, что есть приказ Хруничева не брать его никуда, кроме как на ставку 900 рублей. Это было очень мало, (ставка инженера его уровня была 2500 рублей), кормить семью на эти деньги он не мог, поэтому отец в какой-то момент, после восьми месяцев шатаний, махнул рукой и пошел на строительство университета на Ленинских горах, где его восстановили, в очень маленьких, правда, чинах... Университет строился системой МВД, и он пошел к своему знакомому замминистра внутренних дел, который его в три минуты устроил. Так он и работал на этом строительстве, потом еще где-то в этом же Управлении... Но, фактически, он был всем этим сломлен. Сломлен, поскольку вся жизнь и работа в системе превратили его в винтик государственной машины, и свое личностное существование он мыслил только в качестве винтика этой машины. Он настолько стал ее частичкой, элементом, что у него не осталось ничего личностного. И поэтому он в принципе не мог восстановиться: всякая неудача в продвижении по социальной лестнице означала для него конец. Тут выяснилось, что он всю свою жизнь был совершенно неадаптивным человеком. Например, за строительство комплекса куйбышевских авиазаводов ему дали сталинскую премию и предложили степень кандидата наук, а ему показалось, что степень кандидата это мало, и он попросил степень доктора. Ему ответили, что этого сделать нельзя. Тогда он посчитал, что быть кандидатом неразумно. И вот теперь, в 1948-м году он рвал на себе волосы, потому что, имей он степень кандидата технических наук, он пошел бы преподавать в авиационный институт и получал бы свои 3000 рублей - столько платили кандидату наук, а без этой степени, он при всех своих регалиях и прошлой славе мог работать только ассистентом и получать 1250 рублей, что было явно мало, да и несолидно. Вот такого рода странные обстоятельства, свидетельствующие о непонимании ситуации, и составляли бытовую часть моего осмысления мира и жизни в те годы. К тому же все время проводились параллели с другими людьми, которые были в этом смысле куда умнее. Скажем, директор (вначале он назывался начальником) Центрального авиамоторного института Поляковский, который жил рядом с нами и начинал вроде бы точно так же, как отец, - он стал сначала кандидатом, потом доктором технических наук, и когда у него возникли неприятности, что было в общем закономерным явлением в жизни всех этих людей, он пошел профессором в МАИ, где спокойно работал, жил и кончил свои дни. Но отец-то, пока работал, этого не понимал, и вот теперь он все время обсуждал эту проблему: что обеспечивает человеку устойчивость? Она стала одной из актуальных в те годы в жизни нашей семьи и составляла то самое социальное содержание. Я извлек из истории отца два принципа, которые
которые и проверял дальше на своей жизни. Первый принцип: нельзя быть частичным производителем, надо искать такую область деятельности, где возможно быть целостным и все, что необходимо для работы, для творчества, для деятельного существования, всегда может быть унесено с собой. Короче говоря, я понял, что существование человека как действующей личности не должно быть связано с местом, с должностью, которую этот человек занимает. Чтобы быть личностью, надо быть свободным. Это я понял очень четко... И чем дальше двигалась жизнь, тем больше я в этой идее укреплялся. И второе, что я понял тогда: вступая в борьбу, надо всегда предельно четко и до конца рассчитывать все возможные альтернативы и четко определять те границы, до которых ты способен или хочешь идти. Я понял, что всякого рода непоследовательность сохраняет человеку жизнь, но лишает его самодостаточности и разрушает его личность. Наконец, в третьих, - наверное, надо все-таки говорить о трех принципах, а не о двух, - я тогда очень хорошо прочувствовал и продумал ситуацию разговора отца с Кузнецовым. Я понял: что бы и когда бы со мной ни происходило, я никогда не буду обращаться за помощью к людям вышестоящим - за исключением тех случаев, когда их решение будет зависеть от политического расклада, т.е. за исключением тех случаев, когда я буду представлять определенную действующую группу, определенную социальную или политическую силу. Никогда не надо обращаться ради собственного спасения или утверждения какой-то истины, ибо эта истина не существует для людей определенного социального круга. Форма разговора Кузнецова с отцом оказалась очень впечатляющей для меня и предельно убедительной. Я настолько понял его логику, мотивы его речи, что это стало как бы моим личным опытом... Я понял, что здесь возможны только личные отношения и обращение к личности, но никогда не к должностному лицу. Но опять-таки - что все это значит? Ведь когда я говорю "понял" - это слово пока что. Вопрос в том, насколько это "понял" может быть реализовано. А углубление понимания теснейшим образом связано с попытками реализации и с опытом такой реализации. Мне предстояло получить такой опыт уже в самое ближайшее время. Учеба на третьем курсе связана с тремя существенными обстоятельствами. Первое - я не мог жить вне общественной работы, а вести, как прежде, общественную работу на факультете мне не разрешали. И вот однажды я был вызван в спортклуб МГУ. Был там такой однорукий, Вася Хачатуров, участник войны, с экономического факультета, он играл в волейбол со своей одной рукой за экономфак, был председателем спортивного бюро своего факультета, а я ходил на лыжах, и вообще крутился в спортзале - играл в волейбол, баскетбол, бегал. Он вызвал меня к себе: - Не хочешь поработать в спортклубе? Мне предлагают быть председателем, а ты будешь отличнейшим заместителем по оргработе. - Давай! Это было событие, которое во многом решило мою дальнейшую судьбу. Трудно такое предположить, но это решение во многом меня спасло. Другой момент. После второго курса у нас должно было быть распределение, и меня направили на отделение атомной физики. К сожалению, у меня не было никаких дефектов в анкете. Я был такой проверенный, советский, и родители мои были тоже такие проверенные... На нашем курсе из четырехсот пятидесяти человек это, как выяснилось, было случаем достаточно редким. Когда начали проверять, оказалось, что многие студенты что-то скрывают: одни - одно, другие - другое, в общем, "инвалидов" оказалось страшно много. Пока речь шла о простых анкетах, это не проверяли, но когда нас попросили в начале учебного года сдать анкеты на восьми страницах каждая, не считая автобиографии, где нужно было указать бабушек, дедушек и тому подобное, оказалось, что набрать на это отделение достаточно людей, которые могли бы работать в засекреченных учреждениях, практически невозможно. Я мечтал быть теоретиком и работать в области теоретической физики. В то время мне очень импонировал профессор Власов. Он занимался теоретическим анализом плазмы, и я попробовал наладить контакты с ним. У нас с ним были довольно сложные отношения. Он, с одной стороны, признавал во мне какую-то рабочую силу, а с другой - я ему казался каким-то малопонятным и чуждым. Он, оказывается, отчим Игоря Семенова, и уже много лет спустя, возвращаясь из Горького, я от Игоря узнал, так сказать, другую сторону моих отношений с профессором Власовым. Игорь мне рассказал о той опасливости, с которой относился ко мне Власов; он точно так же, как и другие, никак не мог понять, чем я, собственно, живу и чем дышу. Как бы там ни было, у нас с ним налаживались какие-то отношения, но меня направили на отделение атомной физики. Я написал заявление, что я там работать не буду, поскольку собираюсь заниматься философией естествознания и занимаюсь теоретической физикой только для того, чтобы получить необходимые основы для будущих занятий философией. Я ходил к Скобельцыну, который тогда заведовал приемом на это отделение, беседовал с Блохинцевым, который несколько раз уговаривал меня быть тем же самым теоретическим физиком, только в области ядра. Я попытался ходить на занятия и на общем отделении, и на ядерном, но скоро понял, что совместить то и другое невозможно. И тогда передо мною встал вопрос: что же я решу и на что я готов идти? Я себе сказал, что атомным физиком не буду никогда, чего бы мне это ни стоило. Махнул рукой и стал ходить на теоретическую физику, сдавать общий практикум, делать работу по этой программе, хотя числился на отделении атомной физики. И тогда перед руководством встала сложная проблема: что же со мной делать? Вроде бы это распределение было добровольным: люди писали, куда они хотят пойти. Я не был здесь упрям. Мне говорили - Мы не можем принять Вас на теоретическую физику. - Пожалуйста. Давайте на теплофизику. - Мы не можем принять Вас на теплофизику, там все занято. - Давайте на геофизику, где не все занято. - Нет, мы можем вас направить только на атомную физику. Но это было уже принудительное распределение, вроде бы юридически незаконное. С другой стороны, выпустить меня - значит выпустить всех остальных нежелающих, а там недобор. В общем, получилась какая-то сложная ситуация. Скобельцын не мог ответить резко, поэтому он в присутствии еще двух человек и декана факультета Соколова сказал мне, что, мол, меня постараются перевести обратно с атомной физики на теоретическую физику. Я его спросил в лоб: - Когда? - Ну где-нибудь в апреле. - Спасибо, - сказал я и продолжал посещать занятия на отделении теорфизики. Но Скобельцын-то думал иначе, он считал, что если я буду до апреля заниматься на отделении ядерной физики, то переводить меня потом будет уже нельзя, и поэтому он скажет: "Я хотел, но вы же видите разницу в программах". И так мы с ним, довольные нашим обоюдным соглашением, продолжали вести каждый свою политику, не обращая внимания на то, что ситуация все более запутывается. Меня время от времени вызывали на старостат или в учебную часть, где я говорил, что, поскольку профессор Скобельцын в присутствии декана Соколова обещал меня перевести в апреле на теорфизику, я и выполняю программу по теорфизике, чтобы быть готовым, и продолжал ходить на теорфизику и получать там свои зачеты, экзамены и т.д. И наконец, я впервые реализовал свою idee fixe - стал отличником. До этого у меня происходили какие-то срывы: то я "тройку" получу по матанализу, то по аналитической геометрии. На втором курсе в первом семестре я вообще не получал стипендии, поскольку вообразил, что вместо общего курса электротехники буду сдавать электродинамику, все время учил эту самую электродинамику, и когда пришел сдавать электротехнику, то оказалось, что не знаю, как устроен аккумулятор. Я знаю, как распространяется поле в волноводе и вообще, что такое волноводы, но не знаю, как устроен аккумулятор. Я получил "пару" по общей физике и остался без стипендии. Но тут я, наконец, реализовал эту свою идею, стал круглым отличником. Получил гигантскую стипендию, поскольку мне платили по атомному отделению, и это оказалось что-то около 780 рублей. Это были для меня гигантские деньги, Коля. Это, наверное, раза в два больше, чем Ваша нынешняя зарплата, поскольку были другие цены. В общем, я был один из самых богатых и счастливых людей в мире. Я работал в правлении спортклуба МГУ, строил спортплощадки, организовывал работу, вообще жил очень здорово и полнокровно. Тогда же я познакомился с Натальей Мостовенко, которая тоже была заместителем председателя в спортклубе, у нас с ней начался роман. Он потом закончился тем, что мы поженились и родили дочку. Все это было прекрасно до того момента, когда Скобельцын, не набравший необходимого количества людей, сказал, что ошибся и не может отпустить меня на теорфизику и что я должен работать на отделении атомной физики. А я сказал, что никогда не буду работать на отделении атомной физики. Вот тогда меня начали исключать из комсомола. И снова я прошел по всей этой линии. Меня вызвали на факультетское бюро и исключили там. В этот раз группа уже была на моей стороне и пыталась ходатайствовать, чтобы меня оставили и дали мне только выговор. Но это ничему не помогло, меня исключили на факультетском уровне из комсомола и исключили из университета без права поступления в высшие учебные заведения страны. Вот этим закончилась эта история - или закончилась бы... Я не знаю, как дальше продолжалась бы моя жизнь, если бы я к этому времени уже не понял хорошо, что означает принцип личных связей. Тогда, в 1949-м году, весной этого года, я уже знал, что такое личные отношения. Поэтому случившееся меня даже не очень испугало. Дело в том, что по роду своих занятий в качестве заместителя председателя спортклуба МГУ, я постоянно встречался с первым проректором МГУ, с фактическим хозяином университета - Григорием Даниловичем Вовченко, или, как его звали тогда в просторечии студенты, ГД, что означало "Гришка-дурак". Я постоянно контактировал с Вовченко, он очень здорово ко мне относился, просто по-человечески. Поэтому я был очень удивлен, когда, придя однажды на физфак, узнал, что уже все решено и есть приказ, подписанный Вовченко, об исключении меня из университета без права поступления в высшие учебные заведения. Я побежал к нему: - Григорий Данилович, такой приказ... - Как так? Этого не может быть. - Да, вот... - Вот манера - подписывать приказы, не читая их... Может и подвести. Но ничего, ты не волнуйся, это дело поправимое. Мы издаем приказы, мы их и отменяем. Иди ко мне на кафедру. Будешь заниматься химфизикой или физхимией, если захочешь. Ты знаешь математику. Физик-теоретик - это же находка, клад для химии. Представляешь, вот тебе два года остается, чтобы закончить. Ты в это время уже сделаешь кандидатскую, через год мы ее защитим. Еще два года - чтобы докторскую. В двадцать восемь лет ты - членкор. Я сказал: - Нет. - А куда же ты хочешь? - На философский факультет. Он посмотрел на меня, как на самого последнего дурака. Потом сказал: - Иди, закрой дверь. Я проверил, дверь была закрыта. - Садись сюда ближе. Ты знаешь, что такое философский факультет? Это же помойная яма. Ты там задохнешься. - Хочу на философский факультет. Он снова повторил свое предложение и сказал: - Я же тебе предлагаю зеленую улицу, ни у кого не будет такой дороги. Нам вот так нужны знающие физики-теоретики, которые бы занялись химическими процессами. Да тебе цены не будет, ты пойми это. Ты будешь у меня на кафедре, работать при мне, у тебя будет полная свобода. Если б я кому-то это сказал, так он бы на коленях здесь ползал, благодарил бы. А ты говоришь "нет" и собираешься идти в это страшное заведение, где тебя... Ты же там и помыслить не сможешь... Первое, что ты скажешь, навлечет на тебя беду... И я не смогу тебя спасти. - Я хочу на философский факультет. Тогда он разозлился и сказал: - Помни, вот придешь, будешь на коленях ползать, просить спасти тебя - я ничего не сделаю. - Хочу на философский факультет. - Готовь приказ, но считай, что больше я тебя не знаю. И таким образом, в отмену того приказа об отчислении без права поступления в высшие учебные заведения страны появился другой приказ под тем же номером о переводе меня на второй курс философского факультета МГУ с досдачей разницы в учебных предметах за первый курс до первого октября. Получив этот приказ, я побежал на философский факультет и встретился впервые лицом к лицу с только что назначенным замдекана философского факультета Анатолием Даниловичем Косичевым. Он просмотрел мое дело и сказал: - Мы на философский факультет исключенных из комсомола или имеющих выговор не принимаем. Я его попросил написать это на приказе проректора, который я ему принес. Он на секундочку задумался, а потом сказал: - Не буду. - Ну а если не будете, то о чем мы разговариваем? Я же просто принес приказ. Это мог сделать курьер. Вы подшейте его к делу, а потом можно и не выполнять. Он задумался и сказал: - Да-а-а. Потом поглядел на меня пристально и сказал: - А как Вам это удалось? - Да вот так вот, удалось. - А-а-а. Ну, ладно. Если у Вас будут какие трудности, заходите, я всегда помогу. Я ушел. Григорий Данилович Вовченко забыл только написать одну вещь: "со стипендией". Так у меня возникла очень сложная проблема. Мне-то позарез нужна была стипендия, поскольку я уже был женат и знал, что у меня будет ребенок. Я был вынужден долго и нудно ходить по университетским инстанциям, добиваясь этой стипендии. Говорили мне так: - Поскольку вы уже учились и на первом, и на втором, и на третьем курсе, то вы сможете получать стипендию, только когда перейдете на четвертый курс. Вот тогда вам будут платить стипендию. Но так как мне это очень не нравилось, я отвечал: - Всякий студент, если он зачислен, имеет право на стипендию. Таков закон. - Так почему же Вовченко этого не написал - что со стипендией? - Ну не написал. И что? И вот в этих блужданиях я попал к главному юристу университета Тумаркину, который сначала сказал мне, что невозможно мне получить стипендию, а потом предложил все-таки написать заявление. И когда он услышал мою фамилию (а он был слепой), он аж подскочил на стуле и начал пытать меня, кто мой отец. Выяснилось, что он мальчишкой выносил газеты из подпольной типографии, которая находилась в микробиологической лаборатории моего дядьки в Воронеже. Немного подумав, он сказал: "Вообще-то говоря, стипендия тебе не полагается. Но я ее сделаю, а для этого надо поступить очень просто: надо собрать резолюции у тех, кто за стипендию, а у тех, кто против, резолюций не брать". И я обошел всех, кто был "за" - их я уже знал в этом хождении. А он заготовил новую бумагу, где написал такое решение, что меня, мол, не имели права зачислять на второй курс, но поскольку я уже зачислен и решение принято, то я имею право на получение стипендии. Так я ее и получил. Ну а дальше была очень любопытная история с прохождением разных комсомольских инстанций. Дело в том, что я был исключен, но мне вовсе не хотелось выбывать или быть исключенным из комсомола. Тем более, что ситуация становилась все сложнее и сложнее с каждым годом, даже реально с каждым месяцем. Поэтому передо мной встала проблема, как остаться. Но решение Вовченко кардинальным образом меняло всю ситуацию: я был просто переведен на философский факультет, и поэтому каждая следующая инстанция меняла свое решение. И когда я проходил райком, то, по-моему, я отделался выговором с занесение в личное дело - и все. Вот так я попал на философский факультет МГУ. Был сентябрь 1949 года.

Сорри за такой длинный текст - но мне он кажется настолько интересным и настолько ярко рисующим советскую систему и даже шире - любую, что я не стал его сокращать.

"Академик Г. В. Новожилов говорил о П. В. Дементьеве:[2]

« Надо сказать, что человека масштаба Дементьева можно уподобить бриллианту с сотнями сверкающих граней, и никому не дано увидеть всех их разом. Каждому из тех, с кем общался министр, он позволял видеть только то, что он хотел показать. Он умел быть и жёстким, и добрым, и неуступчивым, и всепонимающим, он умел, когда надо — польстить, когда надо — обрезать, мог приблизить человека, а мог чётко указать на дистанцию — он был многолик и именно этим, по мнению тех, кто работал рядом с министром, был интересен и дорог.
Мне пришлось много лет работать под руководством Петра Васильевича Дементьева. Я считаю эти годы весьма плодотворными в моей жизни, в жизни ОКБ им. С. В. Ильюшина, да и всей отрасли. По инициативе и при непосредственном личном участии Петра Васильевича были созданы первый реактивный военно-транспортный самолет Ил-76 и 350-местный широкофюзеляжный пассажирский самолет Ил-86, с его подачи начались работы по дальнемагистральному Ил-96. В моей судьбе, как, впрочем, и в судьбе многих моих коллег, П. В. Дементьев сыграл огромную роль. Это был чуткий руководитель, выдающийся государственный деятель и вместе с тем обаятельный и остроумный человек."
Вспоминается характеристика Каданникова и одного из его заместителей в "Большой пайке". Я, пожалуй, людей такого масштаба в жизни не встречал. Оно и понятно - они были повыше, в сферах, где я не вращался. А скажем с П. С. Алексадровым, Делоне, Арнольдом, Дринфельдом(которые как специалисты вероятно того же маcштаба, возможно и как люди) я хоть и встречался - но не контактировал.

В тексте Щедровицкого много очень интересных моментов, Остановлюсь на одном. Несомненно, Хруничев(интересующиеся могут посмотреть о нём скажем в Вики) - деятель громадного маштаба. Но ведь в авиационной промышленности он технически понимал гораздо меньше, чем Щедровицкий - это тоже несомненно. И почти наверняка Щедровицкий был прав. И Хруничев тоже это понимал. Но почему-то он принял такое решение, какое принял, и, несомненно, не по капризу, были веские основания(скорее всего, техническо-политического характера).

"Анатолий Александрович, каждую статью, которая к Вам попадает, Вы редактируете, убирая все интересное, все смелые мысли и оставляете только то, что и так всем давно известно. Как же так? - Георгий Петрович, миленький, - ответил он, - когда Вы станете таким старым, как я, Вы будете знать, что главный смысл всякой жизни все-таки не в развитии, а в порядке. Если не будет порядка, то не будет и никакого развития. А если будет порядок, то и развитие - маленькое, осторожное - всегда будет происходить. Вы вот все время рассуждаете очень абстрактно и говорите: вот это, это и это должно развиваться. И Вы можете так рассуждать, но я, будучи руководителем советской психологии, так рассуждать не имею права. Я должен следить прежде всего за тем, чтобы в мире психологии всегда существовало равновесие. Вы небось думаете: вот какие интересные исследования идут там у Даниила Борисовича Эльконина, важные для советской школы, и надо бы поэтому дать ему пять-шесть-восемь ставок. И я тоже так думаю. Но представьте себе, что я дам эти ставки под предлогом развития науки. Так вы что думаете, Даниил Борисович науку с их помощью будет развивать? Он использует эти ставки для того, чтобы давить на своих соседей и не дать им вообще работать. И если я где-то позволю неоправданный прирост какого-то подразделения, то в результате тут начнется такая склока и такая война, что никакой психологии и никакого содержания вообще уже не останется. Ну выкинул острые мысли. Подумаешь! Дело не в мыслях. Мне ведь приходится управлять всей психологией и следить за тем, чтобы она оставалась живой и целой. И я твердо знаю свое предназначение и функции. "
Замечательно. Очень чётко обьяснено, почему плановая система и толитаризм всегда будут проигрывать свободе - кроме совершенно критических ситуаций.
Потому что "развитие будет маленьким. осторожным"

Continue
"Он был на удивление рассудителен, улыбчив, спокоен, вежлив. Я никогда не видел его в безудержном состоянии, кроме, правда, одного случая. Когда мы уже сделали полный макет Педагогического словаря - а делался сначала макет, потому что это было дело невероятно ответственное, политически значимое и т.д., - то отправили его членам главной редколлегии, в том числе президенту Академии педагогических наук Ивану Андреевичу Каирову. Через какое-то время, кажется через месяц, макет вернулся с пометками президента, и заведующий редакцией Кантор вызвал меня к себе и сказал: "Ознакомьтесь и доложите". В макет был заложен целый ряд листочков с президентскими замечаниями. Я начал смотреть закладки. Первая закладка была на статье "Брока центр", вторая - на статье "Вернике центр". На полях статьи "Вернике центр" было написано: "См. "Брока центр": центр должен быть один, когда где-то возникает много центров, то от этого бывает только беспорядок. Необходимо все это поправить". Следующая закладка была на статье "Временная связь". На полях было написано: "Конечно, и в нашем социалистическом обществе встречаются иногда временные связи, но это дело преходящее, наследие буржуазного общества. Поэтому думаю, что давать специальное слово на эту тему не нужно". И еще десяток аналогичных замечаний, после чего президент не выдержал и дальше уже читать не стал. Я позвонил Анатолию Александровичу Смирнову и сказал: "Анатолий Александрович, пришли замечания президента, разрешите, я вам зачитаю по телефону". Начал читать. Когда прочел про "временные связи", то услышал из телефонной трубки семиэтажный мат. Но это был единственный подобный случай. Он повесил трубку, а я пошел на свое место. Минут через десять меня зовут к телефону. Анатолий Александрович говорит: - Георгий Петрович, извините ради бога, я не выдержал. Давайте думать, что нам со всем этим делать. - Давайте, Анатолий Александрович. - Вы знаете, мне в голову пришла идея. По-моему, там, на "временная связь", надо написать в скобках "в психологии": временные связи (в психологии). Как Вы на это смотрите? - Смешно, Анатолий Александрович, но, может быть, это и разумно. - Давайте так сделаем. Когда Вы придете домой, откройте Педагогический словарь, посмотрите, пожалуйста, остались эти слова или нет. Вот такой у нас был президент. Надо, однако, сказать, к его чести, что, когда началась борьба против космополитов, первая волна, за ней вторая, он хоть и выходил каждый раз и произносил очередную разгромную речь на всю Академию, где клеймил космополитов, говорил, что страна и партия не потерпят и т.д., но, как мне рассказывали, когда начальник отдела кадров после его первой речи принес ему длинный список евреев, которых надо было уволить, он взял этот список и сказал: "Я просил Вас мне этот списочек готовить? Нет? Так чего же Вы самодеятельностью занимаетесь? С такой самодеятельностью можно ведь и без работы в два счета остаться". На том все и закончилось. Я слушал несколько раз его выступления - это всегда был верх артистизма. Например, выступление по поводу одной из речей Никиты Сергеевича Хрущева на общем партийном собрании сотрудников Академии педагогических наук. Начал он так: "Прочел я выступление Никиты Сергеевича и подумал: как же так, что он за специалист? Горняк дает указания животноводам и колхозникам, как им коров выращивать и кукурузу растить? Вот что думал я, читая выступление нашего уважаемого вождя. Но вдумался, пошел узнавать, что считают специалисты, и выяснил к своему, товарищи, нужно сказать, удивлению, что все это базируется на самых последних достижениях агронауки и животноводства...". Вот такого рода были ходы. Когда он начал говорить, то собрание постепенно затихло. У меня было такое ощущение, что все спрашивали друг друга: а что Хрущева уже сняли? А один раз я беседовал с ним непосредственно. Когда стали готовить такую красную толстенную книгу "Система народного образования в СССР за 40 лет" (или что-то в этом роде), то вызвали меня, поскольку в то время я уже числился очень хорошим и деловым редактором, умеющим вылезать из очень трудных ситуаций, и попросили привести ее в порядок. Начиналась она речью президента на заседании Верховного Совета СССР. Я выпросил себе два месяца пребывания на даче (дело было летом) и подрядился этот том - листов, наверное, на 50 - сделать. Начал я редактировать тексты и вижу, что речь президента ни в какие ворота не лезет, там даже не согласованы падежи и прочее. Я понял, что это стенограмма: как записали стенографистки, так она и опубликована. Поинтересовался - где. Выяснилось, что в "Известиях Верховного Совета СССР". Я начал как-то сводить концы с концами и мысли с мыслями - получалась очень мощная правка. Пришел к директору издательства и говорю: так-то и так-то, вот такая вещь. - Георгий Петрович, не за свое дело Вы взялись - это же президент, и все официально издано. - Ну как хотите, как прикажете. Если со всеми этими несуразностями издавать, то на что Вы мне вообще два месяца даете? Надо все просто сброшюровать и издать, тем более что там в основном опубликованные материалы. Если же Вы хотите что-то делать, то надо делать. Иначе смеяться будут. - Я на себя это не возьму. Если хотите, идите к президенту. Я попросил аудиенции и был принят президентом. Начал ему показывать. Он сидит, я рядом с ним. Читаю то, сё. Он сидит и молчит. Я ему опять читаю - одно место, другое, третье. Спрашиваю каждый раз: - Как быть? Он молчит. Потом так это на меня поглядел и спрашивает: - А чего Вы добиваетесь? - Что значит "добиваюсь"? Я спрашиваю: что же тут делать? - А Вы кем работаете? Старшим научным редактором? Не по компетенции - зря Вас на это место посадили. Мне сам Никита Сергеевич руку жал за этот доклад, а Вы тут приходите и демонстрируете мне, что я малограмотный. Как же быть нам? Кто прав - Вы или Никита Сергеевич? - Конечно, Никита Сергеевич! Какие могут быть разговоры. Значит, я Вас так понимаю, что оставить надо как есть? - Нет, Вы меня неправильно понимаете. Надо все, что Вы нашли, поправить. - А как же сделать? - Как Вы сочтете нужным. - А если я Вам припишу что-нибудь не то? - А какая разница? Все равно ни один человек в мире читать не будет. - Простите, я понял. Вы у меня с души камень сняли. - А сами Вы что? Не могли снять его с себя? - Так я могу сказать, что получил Ваши санкции на все необходимые исправления? - Конечно. Но это Вы будете отвечать за то, что там будет, а не я. Я отвечал за свою речь на Верховном Совете. Я справился. А за все то, что будут писать англичане, американцы, - будете отвечать Вы. Вам за это деньги платят. И если там будет что-нибудь не так, с Вас голову снимут. - Спасибо. - сказал я и ушел - очень довольный президентом. "

Я хочу специально сказать, что эти мои посты - абсолютно, имхо, в тему.
Это именно характерные эпзоды истории, яркий показ обстановки, в которой приходилось действовать - причём людям в общем то не только чрезвычайно энергичным и замечательно умным(хотя иногда недостаточно образованным - как тот же Хруничев) - но и доброжелательным. Они шли по проволоке над пропастью.
Очень интересен также образ автора. Человека, очевидно, чрзвычайно умного. Но. Его не интересовали действительные проблемы, а как он сам говорит - "что сказано у Маркса и почему" - как и всю эту шушеру - рзнообразных Ильенковых:
"И все, кто так или иначе искали смысл в философии и пытались развивать философию, формировать содержание философского анализа, примыкали к одной из этих двух групп: либо к группе Ильенкова, либо к группе Зиновьева. Но при этом обе группы жили единой, очень тесной жизнью, т.е. это не была жизнь двух коллективов, сформированных в оппозиции друг к другу. Это был один коллектив людей, которые внутренне, скорее по своим ориентациям, примыкали к одной группе или к другой, или, точнее, были ориентированы одни туда, другие сюда, и обсуждали они на самом деле одну и ту же проблематику - Марксов "Капитал" и метод восхождения от абстрактного к конкретному".

Москва под снегом (1908 год, режиссер Джозеф-Луи Мундвиллер).
Я просто восхищен!

onedrey wrote: Такую страну гады большевики испортили...

Vladimirovich wrote:
То же самое повторял, пока смотрел

чем восхитило?

Хичкок снимает заставку MGM

Интереснейшая ссылка от чича - подборка фотографий майора венгерской армии Тамаша Конака



f-passenger.livejournal.com/104002.html

P. S. Владимирович, может лучше это перенести во "Всё о России"? Если скажете - перенесу.

Grigoriy wrote: Ну там вообще солянка. И большей частью не история...

Спасибо Жене, который на чесспро дал интереснейшую ссылку о 1-м в мире ксероксе, сделанном в СССР(идея, как пишет автор, была давно известна и даже запатентована(в 1937), но он об этом не знал). И многое другое, в частности, как доклад автора поставили после доклада Дирака: "А Капице всё равно - что Дирак, что Эйнштейн, что Вайнштейн - он надо всеми".

bg.ru/society/ja_sdelal_otkrytie_kotoroe...hilo_samoj_su-18399/

"Как-то ко мне пришла заведующая спецотделом — такие отделы были в каждом институте — и сообщила: «Ваш ксерокс надо списать. Сюда могут заходить случайные люди и снимать копии запрещенных документов». Ксерокс разломали, сохранилась только пластина полупроводника — она была блестящая, и наши женщины приспособили ее себе вместо зеркала. Так в женском туалете закончил свою жизнь первый в мире ксерокс.
Через несколько лет завод в Кишиневе начал производить мои устройства, но выяснилось, что их качество никуда не годится. Автоматы Калашникова у нас лучшие в мире, а вот сделать качественный ксерокс мы не смогли. В вильнюсском институте еще некоторое время вели научную работу, а потом и она заглохла, потому что в Америке, Англии и Японии появились очень совершенные аппараты, которые стали закупать в СССР. Их ставили в закрытых помещениях, и отвечали за них специальные сотрудники. Я сделал открытие, которое противоречило самой сущности советской системы. Хотя почему, например, автомобиль или телевизор противоречат этой сущности, непонятно. Может, потому, что они обслуживают человека, а у нас человек ничего не значил. Мы первыми запустили Гагарина, сделали ракеты, а провинция не знала, что такое сосиски, сыр и сливочное масло."

Но заметим и другое - сталинская система была в некотором роде очень динамична - но это зависело от конкретных людей:
"На дворе был 1953 год. Я провел эксперимент в НИИ Полиграфмаш — оборудование нужно было минимальное. Через несколько месяцев появился макет, из которого стала выползать полоска бумаги с изображением. Первое, что я сделал, — продублировал приказы по институту. Со временем я стал получать полутоновые изображения. Директор позвонил в министерство, и в институт приехал министр со свитой всяких чиновников и съемочной группой. Через неделю был издан приказ о переоборудовании завода в Кишиневе под изготовление электрофотографических аппаратов (так их тогда называли), в Вильнюсе был создан научно-исследовательский институт для их разработки, а меня в мои двадцать два года сделали заместителем директора."

Забавно. Я вот думал. что у нас первым аппаратом Эра была

Братская могила

ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A7%D0%B5%D1%80...B5%D0%B2%D0%B8%D1%87
Михаи́л Григо́рьевич Черня́ев (1828—1898) — русский генерал, главнокомандующий сербской армии, туркестанский генерал-губернатор.
libclub.com/G/GilyarovskiiVA/GilyarovskiiVA-98-20.htm
Михаил Булгаков. Бег

www.yaplakal.com/forum2/topic1063602.html