Объективности ради скажу вам, что мой муж-немец обожает Довлатова. Он читает его по-немецки. Прочитал одну книгу, заказал другую. Ему нравятся даже те вещи, которые, я считаю, просто невозможно читать - все большие произведения. Для меня Довлатов – это только короткие рассказы! И то небольшое количество…
Его семейство перебралось во Францию откуда-то из Италии и переменило свою фамилию на местный лад. Сам Антуан родился уже в Провансе, а когда перебрался в Париж, то стал настаивать на своём дворянском происхождении и присвоил себе графский титул — так он стал графом де Риваролем.
В 1790 году аббат де Баливьер, беседуя с Риваролем о текущих революционных событиях, сказал, намекая на консервативные памфлеты собеседника:
"Наш разум нас всех погубит".
Ривароль удивился:
"Почему же вы не снабдили нас противоядием?"
Однажды Ривароль с приятелем уходили из гостей, и приятель упрекнул писателя:
"Зачем вы расточали своё красноречие перед очень посредственными людьми?"
Ривароль ответил:
"Я боялся стать слушателем".
Некий начинающий писатель попросил Ривароля сочинить эпиграф для его книги.
Быстро пролистав рукопись, Ривароль сказал:
"К сожалению, я могу предложить вам только эпитафию".
Одна из герцогинь высказалась при дворе в том смысле, что королеву следует высечь, если революционные преобразования не будут продолжаться.
Ривароль поинтересовался у неё:
"Как вы полагаете, что сделают с герцогинями, если высекут королеву?"
Некий философ потратил всю жизнь на создание огромного, но безумно скучного и нечитаемого, труда. Он пожаловался Риваролю на критиков:
"До чего люди злопамятны!"
Ривароль удивился:
"Да вы что! Вы потратили 20 лет, чтобы написать свою плохую книгу, а они забыли о ней в одно мгновение".
"По Вольтеру, чем более просвещенными будут люди, тем более свободными они станут. Последователи его, наоборот, говорили народу, что чем свободнее он будет, тем просвещённее. Отсюда и вся разруха".
"Абсолютный монарх может оказаться Нероном, но иногда бывает Титом или Марком Аврелием. В народе же часто виден Нерон и никогда — Марк Аврелий".
Я лично вряд ли назову более десятка французских писателей. Тем более впечатляет "Французский проект" Валерия Брюсова, существовавший в свое время. Посмотрите соответствующую статью академика Лаврова и прилагаемый к ней список в ж. Русская литература, № 2, 2019, с. 143-159.
Я изучил творчество 326 русских поэтов за последние 300 лет и составил полный список рифм к слову «любовь». Сам поименный список и тезисный конспект о трендах вы можете найти в эссе на медиуме.
А пока вот вам несколько любопытных фактов в качестве тизера:
— Рифму «кровь» использовали 69 процентов русских поэтов, рифму «вновь» — 56 процентов
— Пушкин лишь на третьем месте по числу придуманных рифм к слову «любовь»
— В начале XX века была бешеная мода на рифму «прекословь»
— Одиннадцать поэтов использовали рифму «свекровь» (среди них Есенин) и трое — «морковь»
— Самая необычная рифма у Сосноры — это «Ли Бо», величайший поэт Древнего Китая
В своей автобиографической повести «Перед восходом солнца» Михаил Зощенко называет «самое ужасное видение из всего того, что [он] встретил в жизни». Им был поэт Александр Тиняков, просивший милостыню на Литейном проспекте.
Кто это вообще?
Тиняков — поэт, символист второго, а, может, третьего порядка. В 1912 году вышла первая книжка его стихов. Ее похвалили Брюсов, Блок и Бальмонт. Но публика ее почти не заметила, стихи сочли вторичными.
Так, например, начиналось стихотворение «Анне Ахматовой»:
Ты — изначально-утомленная,
Всегда бестрепетно-грустящая,
В себя безрадостно-влюбленная
И людям беспорывно-мстящая.
Через 14 лет Ахматова «увидела просящего милостыню Тинякова. Смутилась страшно. Но подошла. Поздоровалась… После двух-трех слов спросила — можно вам 20 копеек положить? Тот ответил: “Можно…”».
Что произошло с Тиняковым? Есть разные версии. Об этом рассуждали Корней Чуковский, уже упомянутый Зощенко, Евтушенко и Воденников.
Еще до революции он одновременно писал в либеральные и черносотенные газеты, это вскрылось, случился скандал, и его изгнали из «общества». Тогда же он стал напиваться до белой горячки и писать скабрезные стихи («Настал июль, ебутся пчелы, ебутся в поле овода, ебутся с неграми монголы, и с крепостными господа»).
После революции стал восхвалять новую власть, даже устроился в ЧК ненадолго.
В начале 1920-х он пишет: «Пищи сладкой, пищи вкусной даруй мне, судьба моя, — и любой поступок гнусный совершу за пищу я. В сердце чистое нагажу, крылья мыслям остригу, совершу грабеж и кражу, пятки вылижу врагу!» Об этих строках Зощенко скажет: «Это смердяковское вдохновенное стихотворение почти гениально».
Из того же, последнего сборника Тинякова: «Может, — в тех гробиках гении разные, может, — поэт Гумилев... Я же, презренный и всеми оплеванный, жив и здоров!»
А потом он стал нищим, четыре года просил милостыню в Ленинграде. Был арестован и сослан на Беломорканал. Вернулся и умер.
«Все мы видели этого нищего и брезгливо сторонились его», вспоминает Чуковский. Но сторонились не все. Вернемся к воспоминаниям Зощенко:
Я отдал поэту почти все, что было в моих карманах. И за это он хотел поцеловать мою руку. Я стал стыдить его за те унижения, которые он избрал для себя. Поэт усмехнулся. Унижения? Что это такое? Унизительно не жрать. Унизительно околеть раньше положенного срока. Все остальное не унизительно. <…> Я встретил Т. год спустя. Он уже потерял человеческий облик.
Но так ли это?
В 1930 году Тиняков дал в ОГПУ довольно осмысленные показания:
Очутившись в 1926 г. без всякой работы, я ничего не мог придумать, как просить милостыню, повесил на грудь плакат с надписью: «Подайте на хлеб писателю, впавшему в нищету!» <…> Основными мотивами, доведшими меня до панели, я считаю требования современной Советской печати. <…>Кроме того, не скрою и своего идейного расхождения с Советской общественностью настоящего момента».
Писатель В. Андреев показывал на следствии по делу Тинякова: «Он задавал мне вопрос: “Ну, как работаете? Ведь теперь, я думаю, совершенно нельзя работать. Противно. Нужно торговать своим творчеством, а это гораздо труднее, чем торговать своим телом”».
Не очень вяжется со смердяковским имиджем «пятки вылижу врагу» за еду, не правда ли?
В каком-то смысле нищенство Тинякова было перформансом. Искусством другими способами. Очень точечным, но бившим в целевую аудиторию. Разве не поэтому испугался Зощенко? Разве не нищеты боялись все советские литераторы? Один раз ошибешься — и все.
А Тиняков в каком-то смысле нашел свободу. Четыре года на Литейном, он сочинял все, что хотел.
В архивах ФСБ до сих пор хранятся его стихи:
Чичерин растерян и Сталин печален,
Осталась от партии кучка развалин.
Стеклова убрали, Зиновьев похерен,
И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.
И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,
И заняты все комсомолки абортом.
И Ленин недвижно лежит в мавзолее,
И чувствует Рыков веревку на шее.
В воспоминаниях Шостаковича(не помню, это его слова или цитата) говорится, что Тиняков отличался от Пастернака, Есенина, ...не степенью мерзости, а откровенностью оной. Это здесь было.
Чего-то вас, граждане, всё какие-то аномалии привлекают, если не извращения. В советское время, как нам говорят всякие познеры, такая информация замалчивалась, а теперь, выходит, только такая и интересна, а остальная информация, как бы советская, должна презираться, коль скоро вся нынешняя культурная надстройка суть антисоветская и третьего не дано!
В советское время был советский лубок для быдла, а были книги и статьи, тоже советские, где практически все эти "пикантные" подробности были описаны, и знатокам и тогда всё это было известно. Просто сейчас инфа легкодоступней немножко, а мы же с вами не быдло.
Ваши слова суть полное непонимание, если не диверсия а-ля Познер. Но предположим на минутку, что вы правы, допустим. И что? Все перевернулось с ног на голову, и теперь ваше "быдло" пичкается по-современному, исключительно аномалиями и извращениями, см. Малахова, а прежний "советский лубок" стал уделом пенсионеров, бабушек и дедушек. Если бы эти аномалии заняли свое место, свою норку в информационном пространстве и сморкались бы в тряпочку, то да, а то ведь нет - они заполонили практически все доступное пространство.
и теперь ваше "быдло" пичкается по-современному, исключительно аномалиями и извращениями, см. Малахова
Дичайший бред
Современное быдло пичкается примерно тем же самым, что и в совке, с идеологическими поправками - в школе лубочные биографии нескольких "великих писателей", далее разве что сериалы, хотя не припоминаю сериалов про писателей. Больше они ничего про писателей не узнают до конца своих дней, ну разве что в "Комсомольской правде" или "Пусть говорят" узнают какой-то пикантный факт, хотя они его пропустят мимо ушей, потому что писатели им не интересны. То есть это будет не специальная передача про писателя, а просто к слову придется в разговоре, разве что так. Sam Sebe wrote:
Если бы эти аномалии заняли свое место, свою норку в информационном пространстве и сморкались бы в тряпочку, то да, а то ведь нет - они заполонили практически все доступное пространство.
Всё доступное пространство заполнено скабрезностями про писателей, обхохочешься с вами.
Вроде бы, это и верно. Но, с другой стороны - а кто лучше? Не наблюдаем ли мы повсюду только счастливые исключения из печального правила? Наверно, в наименьшей степени соответствуют понятию "говно" честные работяги, включая инженеров, работающих на промышленных предприятиях, и толковых врачей. Но у них есть свои серьезные недостатки.
Наверно, в наименьшей степени соответствуют понятию "говно" честные работяги, включая инженеров, работающих на промышленных предприятиях, и толковых врачей.
У Антона Павловича Чехова есть рассказ "Восклицательный знак".
Герой этого рассказа забавно умничает по поводу использования знаков препинания.
Сам Чехов в одном из писем в 1888 году писал: "Знаки препинания - ноты при чтении".
Наш классик просто обожал использовать в своих произведениях такой ныне почти забытый знак, как точка с запятой.
Немного статистики.
Знак "точка с запятой" использован Чеховым:
- в рассказе "Убийство" - 62 раза;
- в рассказе "Мужики" - 80 раз;
- в рассказе "Человек в футляре" - 31 раз;
- в рассказе "Ионыч" - 32 раза;
- в повести "Степь" - 169 раз;
- в отчёте "Сахалин" - 747 раз.
В тоже время справочник Розенталя дает лишь два-три случая использования в русском языке знака препинания "точка с запятой".
Многие люди (в том числе - писатели) не используют его никогда.
Да, хороший знак. Когда запятой мало, а точки много, то он в самый раз; особенно вместо точки. Помнится, здесь уже отмечалось, что это первый знак препинания в романе "Герой нашего времени".
Два знаменитых старика отстаивают свои, стариковские ценности.
Одному сейчас 88 лет, другой успел умереть в 84 года.
Правда, когда вышел оригинал книги (2009 г.), они были на 10 лет моложе.
Аннотация к книге "Не надейтесь избавиться от книг!" Карьер Ж.-К., Эко У.:
Вы привыкли читать с экрана компьютера, мобильного телефона, электронного "ридера"?
Вы не ходите в книжные магазины и уж подавно в библиотеки?
Вы надеетесь избавиться от книг?
"Не надейтесь!" — говорят два европейских интеллектуала, участники предлагаемой Вам дружеской беседы: "Книга — это как ложка, молоток, колесо или ножницы. После того, как они были изобретены, ничего лучшего уже не придумаешь".
Умберто Эко — знаменитый итальянский писатель, ученый-медиевист и семиотик. Жан-Клод Карьер — известный французский романист, историк, сценарист, актер, патриарх французского кинематографа, сотрудничавший с такими режиссерами, как Бунюэль, Годар, Вайда и Милош Форман.
Страсть обоих — книги: старые и новые, популярные и редкие, умные и глупые. И предмет своей страсти они отстаивают, пуская в ход всю свою эрудицию и остроумие.
Авторы легко переходят от серьезных тем — способов передачи знаний в культуре, роли папируса и мнемотехник, Интернета и электронных книг — к историческим анекдотам и бытовым курьезам. Между делом читатель узнает, почему "своими знаниями о прошлом мы обязаны кретинам, имбецилам или врагам", а "курицам понадобилось сто лет, чтобы научиться не переходить через улицу". И почему Умберто Эко прочел "Войну и мир" только в сорок лет.
Эта книга о судьбе книг — ностальгическое признание в любви и веская защитительная речь в пользу самой себя.
Не знал, что Валентин Катаев считал себя учеником Ивана Бунина и давал тому читать свои рассказы и стихи.
Во время австрийской оккупации Одессы они довольно много общались. Пожилой эстет и молодой фронтовик.
Бунин записал в своём дневнике чуть позже (и это есть в «Окаянных днях»):
Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил:
«За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»
Тогда же Вера Бунина записала у себя:
Хорошо сказала одна поэтесса про Катаева: «Он сделан из конины»… Его не любят за грубый характер.
Бунин уехал, получил Нобелевскую, пережил войну, умер. Катаев остался, подсказал Ильфу и брату идею О. Бендера, стал советским классиком, умело колебался с линией партии.
Уже в оттепель пожилой Катаев встретился в Париже с Верой Буниной, совсем уже старой. Та ничего не сказала про конину, и они обнялись. Катаев, как он пишет в «Траве забвения», вспомнил пепельницу Бунина. Вера принесла ее, хотела подарить. Катаев отказался. Сказал, что недостоин
Могултай(?) считает что Катаев перед Буниным выделывался, его циничные заявления всего лишь небольшой розыгрыш классика (вполне удавшийся). Могултай вообще очень высокого мнения об этическом и человеческом уровне Катаева.
"Могултай вообще очень высокого мнения об этическом и человеческом уровне Катаева."
...
Лень рыться, искать.
Два момента по памяти.
1941 год, октябрь, все бегут из Москвы.
Катаев встречает знакомого писателя, с ним женщина.
Катаев прямо при ней спрашивает этого писателя: "Это твоя новая блядь?"
1937 год, мрачные времена.
Катаев публикует в "Литературной газете" короткий пасквиль на двух братьев по цеху.
Писательская тусовка в шоке.
...
(вполне удавшийся). Могултай вообще очень высокого мнения об этическом и человеческом уровне Катаева. 