Ну а зачем всё читать? Можно за интересующие даты. Там, кстати, все равно до хрена осталось замазанным, особенно по острым событиям. По крайней мере, с Кубинским кризисом так.
Хижина в долине Лас–Вегас, 1895, США Через 10 лет Лас–Вегас приобретет статус города. Через 50 гангстер Багси Сигел откроет казино "Фламинго", которое станет первым шагом к славе мировой столицы азарта. Через 120 лет аэропорт Лас–Вегаса McCarran будет принимать около 50 миллионов пассажиров ежегодно.
Елена Шмараева выясняет, как погиб уральский подросток Павел Морозов, как по ходу расследования дело о бытовом убийстве превратилось в житие борца с кулаками-контрреволюционерами, и как перестроечная пресса, пытаясь развенчать пропагандистский миф о первом пионере-герое, приняла на веру самые сомнительные эпизоды его официальной биографии.
Гляжу, мемуаразменное воспроизведение моих старых постов из ЖЖ пользуется успехом. Вот тогда еще один "мемуар в мемуаре" из 2005 года.
Было это в 1974 году. Из Каира уехал советский посол, а нового все не присылали и не присылали. Египтяне начали задумываться...
Мой приятель, который служил в ГРУ шпионом и одновременно числился журналистом, сидел как-то за бутылочкой с египетским коллегой. Возник вопрос о том, кто все-таки будет следующим советским послом. Приятель (назовем его В.) возьми и ляпни спьяну: "Понятия не имею, но если бы я назначал послов, то подумал бы о Володе Полякове. Он тут неплохо поработал советником, Египет хорошо знает, умеет договариваться... А сейчас сидит послом в занюханном Йемене. Пропадает мужик".
Не следующий день в одной из центральных египетских газет появилось сообщение: "По данным из осведомленных источников, на должность посла СССР назначат Владимира Полякова".
В посольстве читать умели и о содержании заметки доложили в Москву. В Международном отделе ЦК пожали плечами: и в мыслях такого не было. Молод еще Поляков для назначения на такую важную страну. Время шло, отпадала одна кандидатура за другой, и тут кто-то в МИДе вспомнил о публикации. В конце концов решили - чем черт не шутит. Пускай едет Поляков, тем более что и сами египтяне вроде бы согласны, если верить той газете.
Через годик В. нашел возможность рассказать Владимиру Порфирьевичу о том, как содействовал его продвижению по карьерной лестнице. Но последствий это для В. не имело. Другое ведомство.
Более 120 наименований газет русского зарубежья 1918-1940 гг. представлены в электронном виде и доступны для скачивания на сайте Государственной публичной исторической библиотеки России.
"Майя Кормишина и Зинаида Корепанова живут в поселке Пугачево. Работают на станции Юски Горьковской железной дороги, рядом с поселком: Кормишина – начальницей станции, Корепанова — дежурной. Буквально в нескольких метрах от поселка – 102-й арсенал: высокий забор, колючая сетка, вышки. К такому соседству пугачевцы давно привыкли, многие из них работали на арсенале, да и железнодорожная станция была построена, чтобы обслуживать нужды воинской части.
В тот день на арсенале произошло несколько взрывов, начался сильнейший пожар. «Взрывы были настолько мощные, что все летало над головой», — вспоминает Майя Кормишина. «Она (прим. Майя) отправила свою семью, я отправила свою семью, и мы принялись за работу», — добавляет Зинаида Корепанова.
Пока жители поселка покидали дома, а спасатели только выдвигались к поселку, эти женщины, рискуя жизнями, взяли ситуацию под свой контроль. Первым делом они остановили движение на опасном участке — по основной дороге, где вот‑вот должно было пройти два пассажирских поезда, а после вывели с территории пылающего арсенала 32 вагона с реактивными снарядами!
Огонь уже подбирался к составу вплотную, когда Майя Кормишина приняла решение отогнать поезд подальше от жилых построек до соседней станции и более того – лично сопроводить опасный груз."
lit.lib.ru/w/woronelx_a_w/text_0200.shtml
"я опять спросил Теллера, почему все-таки он смолоду, когда людям столь естественно питать иллюзии, был уже скептически настроен по отношению к человеческой природе, и ее склонности к добру. Он ответил, что в 1919 году, во время Советской революции в Венгрии, попутчики выбросили его на полном ходу из поезда, заподозрив в нем еврея. Они оказались правы. Он выжил. И, хотя он с тех пор хромает (ему тогда было 17), он благодарен судьбе за этот жестокий урок практического человековедения. Конечно, это не объяснение. Почему одни люди (большинство) поддаются иллюзиям и коллективным психозам, несмотря даже на выдающийся интеллект, а другие - нет, не знает никто. И никто не может защитить этих редких провидцев от общественного осуждения. Никто не вспомнит о них и после того, как это массовое очарование иллюзией испарится... В ответ на мои извинения по поводу бедности моего английского, Теллер, в свою очередь, пожаловался, что и он тоже без напряжения поболтать может только по-венгерски и - вот уже тридцать лет - вынужден смиряться с неадекватностью своих речевых возможностей... Но он рад, что мы оба в силах понять друг друга и на нашем ломаном английском, так что, если я буду в США, он с удовольствием опять со мной встретится. Спустя полгода мы с женой были в Лос-Анжелесе. Так как местная еврейская община приложила большие усилия для нашего освобождения из СССР, ее руководство ликовало, видя нас у себя живыми и невредимыми, и устроило множество официальных встреч, которые совсем не оставили нам личного времени. Один из приемов в нашу честь носил более частный характер, и я спросил, могу ли я позвать на прием своего коллегу-физика. Разумеется, отказа не было, и я позвонил Теллеру. Он откликнулся с энтузиазмом. Однако мои хозяева, увидев его имя, как ни странно, ответного энтузиазма не проявили. И я подумал, что все же демократическое общество слишком уж буквально понимает идею равенства, если участие такой выдающейся личности в званом вечере их не радует. Мне это по контрасту напомнило смешной эпизод из моей совсем недавней московской жизни. Другой выдающийся физик, академик Михаил Александрович Леонтович, изъявил желание посетить мою лабораторию. Мой ВНИИФТРИ был закрытым заведением, и без специального разрешения войти туда было невозможно. Я пошел в отдел кадров и заказал пропуск для Леонтовича, не подозревая, какую бурю это вызовет к жизни. Наш институт на самом деле был заштатный, вовсе не академический, так что знаменитые академики заглядывали туда не часто. Поэтому, когда встретив Леонтовича в проходной, я повел его через двор в лабораторию, навстречу выбежал дворник со шлангом в руке и заорал: "Убирайтесь с дороги! Нечего тут шляться в рабочее время! велено срочно мыть дорогу!" И не дожидаясь, пока мы отпрыгнем в сторону, обдал нас обоих водопадом брызг. "А что за срочность?" - спросил я. "К нам академик важный из Москвы приезжает, а вы тут под ногами путаетесь!" Дворник, конечно, не знал, что значит, академик Леонтович, но он хорошо знал, что значит приказ директора. Мы в лаборатории потом так увлеклись обсуждением новых задач, возникавших в ходе моих экспериментов, что не заметили, как бежит время. Пару раз в дверях появлялось искаженное заботой лицо директора института, но мы от него отмахивались, не вслушиваясь. На третий раз он не дал от себя отмахнуться и ворвался в кабинет с упреком: "Александр Владимирович! Намерены вы нашего гостя обедом кормить или нет?" "Конечно, намерен, - ответил я, глянув на часы. Действительно, уже перевалило за два часа пополудни. - Сейчас мы договорим и пойдем в столовую". Директор, успокоенный, убежал, а мы с Леонтовичем, не прерывая разговора, отправились в институтскую столовую, закрывающуюся в пол-третьего. Конечно, все приличные блюда были уже съедены и оставался только фасолевый суп. Под воркотню кассирши, что "приходят тут всякие перед самым закрытием", мы схватили две тарелки супа и сели к заляпанному пластиковому столу. Не успели мы поднести ложки ко рту, как растворилась какая-то незаметная дверь в дальнем углу, и из нее выскочил белый от ярости директор - губы его дрожали, щека дергалась: "Хотел бы я знать, Александр Владимирович, что вы тут делаете?" "Как что? Суп едим". "Почему суп?" - взвыл директор. "Потому что больше ничего не осталось!" Директор приблизил свое искаженное лицо к моему, искренне удивленному: "Вы это нарочно устроили, чтобы поиздеваться?" Леонтович молча наблюдал сцену - он был не так наивен, как я, и ему, наверное, все уже стало ясно. Директор впопыхах схватил тарелку академика и бегом припустил к той таинственной двери, из которой появился. Мы последовали за ним и вошли в нарядный банкетный зал, о существовании которого я, проработавший в институте пятнадцать лет, понятия не имел. Стол был накрыт на троих, но за этим столом можно было накормить небольшой взвод. На крахмальной белой скатерти красиво поблескивали хрустальные фужеры и рюмочки для коньяка, меж разноцветных бутылок выстроились невиданные блюда: красная и черная икра, копченая колбаса и даже - невероятный для России тех лет в ноябре - салат из свежих огурцов. Я с удивлением уставился на всю эту благодать. "Вы что, никогда здесь не были?" - перехватив мой взгляд, спросил директор. "Меня никогда сюда не звали", - ответил я, как-то сразу оценив многие, казавшиеся мне прежде таинственными, подводные течения нашей институтской политики. Но тут, в Лос-Анжелесе, таинственным было все, - и неумеренное торжество вокруг моей персоны, и явное пренебрежение к присутствию выдающегося гостя, и очевидное отсутствие направляющей директорской воли. Гости, адвокаты, бизнесмены и политики громко радовались очередной победе "мирового общественного мнения", которое вывело меня на свободу, а в ближайшем будущем приведет нас и к "разрядке международной напряженности", близкой дружбе с Советским Союзом и мирной, но убедительной, победе мира и демократии во всем мире. Тут диссидентская натура Теллера не выдержала этого общего торжества "вишфул тинкинг" (принятия желаемого за действительное), и он громко попросил меня сказать несколько правдивых слов о реальном положении в Советском Союзе и возможном будущем. Мне, конечно, и в голову не пришло, что это может огорчить наивных (или выглядевших такими) американцев, и я откровенно рассказал им, что советская политика в самой своей основе включает введение западного мира в заблуждение и недопущение общественного контроля на всей своей территории, а непосильные первоочередные расходы на оружие оставляют простого советского человека лишенным основных жизненных благ. Россия одна из самых богатых природными ресурсами стран, но все ее богатства оказываются бесполезными для ее граждан. Производство оружия и конфронтация с Западом остается в СССР суперприоритетной задачей, обрекающей весь его народ на перманентную нищету. И это положение не может коренным образом измениться под влиянием демонстрации американского дружелюбия, потому что, чтобы сохранить народное единство и поддержку, власти регулярно создают у своего населения впечатление внешней угрозы. Искусственная информационная замкнутость России ни в коем случае не позволит ее гражданам узнать фактическое положение дел. Мне уже приходилось много раз выступать в Америке. Еврей-ская аудитория с напряженным вниманим относилась к положению евреев в СССР и восторженно воспринимала мои рассказы о нашей героической борьбе за выезд. Мои публичные выступления неизменно пользовались успехом. Но это мое выступление было первым, которое не снискало аплодисментов. Собравшиеся на этот вечер акулы капитализма решительно симпатизировали социальной справедливости и бесплатному зуболечению (среди гостей было много богатых зубных врачей), а трудности евреев в СССР воспринимали как досадные пятна, которые, как известно, бывают и на солнце... Теллер был, похоже, единственным, кому моя речь понравилась. Остальные, наверное, приписали мои, не совсем для них привычные, заявления несовершенству моего английского, и после недолгого замешательства продолжили непринужденно веселиться и деклариро-вать свои мирные намерения. Поздно вечером, выдающийся адвокат, который отвозил нас в нашу гостиницу, спросил меня, имея в виду Теллера: "Вы давно знакомы с этим типом?". Я ответил, что со студенческих лет, хотя, к сожалению, только по литературе. Ведь он один из классиков в моей профессии. Для меня было большой честью познакомиться лично и найти с ним общие интересы... "Вот, и напрасно, - отрезвил меня адвокат, - вы, наверное, не знаете, что это очень опасный человек, поджигатель войны. Он говорит, что в Советском Союзе нет никакой демократии, и что его правительство ведет постоянную скрытую войну против нас на всех континентах." Я ответил, что советское руководст-во, конечно, не делилось со мной своими скрытыми планами, но именно такое впечатление создается у всякого жителя СССР, который следит за мировыми событиями изнутри той страны. Адвокат, как всякий гражданин демократического общества, привык подозревать в лицемерии только свое правительство ("развра-щенность которого ему хорошо известна") а всякое заявление врагов ("о которых все же, не зная в точности всех фактов, нельзя судить сплеча"), оценивать, как хотя бы отчасти, справедливое. Не убедив друг друга ни в чем, мы расстались друзьями. В Америке, как и всюду, люди просто не хотят знать правду.
Кстати, Михаил Александрович Леонтович рассказал мне, как однажды ему удалось настоящее политическое пророчество. В 1950-м он узнал, что А.Д.Сахаров решил теоретическую задачу, и испытание водородной бомбы прошло успешно. "Сейчас начнется война!" - в ужасе воскликнул он (к счастью в достаточно узком кругу). Через месяц началась война в Корее... Впрочем, тогда американ-цы перестали тормозить проект Теллера, в 1951 испытание американ-ской водородной бомбы тоже прошло успешно, равновесие было восстановлено, и война тут же кончилась на тех же рубежах, что и началась. "
В 1937 году нацисты открыли “Школы подготовки жён”. Через них должны были проходить девушки, выходящие замуж за членов СС и функционеров НСДАП. Сегодня мы расскажем, как проходили обучение будущие жены членов нацисткой партии и кто мог надеяться на такое обучение.
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в 1936 году подписал указ о создании специального курса обучения для девушек, желающих стать жёнами нацистов. Такие “школы невест” возглавляла Гертруда Шольц-Клинк — глава Национал-социалистической женской организации.
В школу принимали только ариек. У них не должно было быть физических увечий и психических заболеваний (в школу не принимались также те, у кого один из родителей страдал шизофренией).
В школах невесты проходили 6-недельный курс (с 1939 года – двухмесячный), в течение которого обучались не только домоводству, но и основам генетики и учения о расах, а также политологии и истории. Обязательны были 2 урока физкультуры каждый день. Также обязательным элементом учёбы стало сельское хозяйство – только этот труд признавался достойным немецкой женщины.
Кроме того, невестам преподавали риторику, светские манеры и уход за детьми. В конце курса, при условии усвоения всех знаний, выдавались сертификаты, дающие право выйти замуж за “образцовых немцев”. Бракосочетание такие выпускницы совершали по неоязыческим обрядам.
На фото – руководительница немецких женщин – Шольц-Клинк. Обучение в таких школах было платным – 135 рейхсмарок (примерно 20 тысяч рублей по нынешнему курсу). Но эти деньги вскоре “отбивались”: при браке выпускнице такой школы с “истинным арийцем” государство выдавало им беспроцентную субсидию в 1000 марок на 5 лет (150 тысяч рублей), и при рождении каждого ребёнка из этой суммы прощалось 250 марок.
Основой воспитания немецкой жены тогда были “три известных К”: kinder, küche и kirche (дети, кухня и церковь). Идеологическая основа что “школ для жён”, что роли женщины в обществе была придумана еще до прихода Гитлера к власти. В 1917 году в Штутгарте была открыта первая “Школа матерей”, где на фоне тягот Первой мировой женщин централизованно обучали преданности семье, государству и домоводству.
Нацистский режим был весьма заинтересован в увеличении населения. А отсюда следовало, что наёмная работа и обучение в вузах были препятствием для исполнения главной функции женщины.
В 1936 году были освобождены от должности замужние женщины, работавшие судьями или адвокатами, так как их мог содержать муж. Резко сократилось количество женщин-педагогов, а в женских школах основными учебными предметами стали домоводство и рукоделие.
После прихода к власти нацисты стали рассматривать стремление женщин к профессиональной, политической или академической карьере как противоестественное явление. Высшим счастьем для женщины должно было быть ее пребывание у семейного очага рядом с мужем.
Игнац Требич-Линкольн (венг. Trebitsch Ignác, англ. Ignacz Trebitsch-Lincoln; 1879, Пакш — 1943, Шанхай) — один из самых знаменитых авантюристов XX столетия.
Родился в венгерском городе Пакш в семье ортодоксальных евреев. Во время обучения в Будапештской академии актёрского мастерства несколько раз попадался на мелких кражах. В 18 лет уехал в Лондон, где на Рождество 1899 года принял лютеранское исповедание. После окончания семинарии в Бреклуме (Германия) отплыл для миссионерской деятельности в Канаду, где в его задачу входило обращение монреальских евреев в пресвитерианство.
Рассорившись с канадскими пресвитерианами по поводу размера жалования, Требич в 1903 году объявился в Лондоне, где свёл знакомство с архиепископом Кентерберийским. Он сумел втереться к нему в доверие и получил назначение каноником в графство Кент. Здесь его покровителем стал кондитерский магнат Сибом Раунтри, убедивший его оставить Англиканскую церковь ради политической карьеры.
В качестве личного секретаря и доверенного лица Раунтри (одного из спонсоров Либеральной партии) Требич принял участие в выборах в Парламент Великобритании, которые и выиграл в 1909 году. Однако блестящая политическая будущность не прельстила 30-летнего авантюриста, для которого первым вопросом на повестке дня оставалось личное обогащение. Вместо участия в заседаниях Палаты общин он отбыл в Бухарест, где рассчитывал сорвать куш ловкими вложениями в нефтяную промышленность Румынии.
С началом Первой мировой войны несостоявшийся нефтяной барон объявил о банкротстве и вернулся в Лондон, где предложил свои услуги британской разведке. Получив отказ, он пересёк Ла-Манш и в Нидерландах был завербован в немецкие шпионы. В 1915 году он пытался наладить сотрудничество с Францем фон Папеном, немецким военным атташе в США, однако последний не захотел иметь ничего общего с проходимцем. Оказавшись без гроша в кармане, Требич опубликовал в одной из нью-йоркских газет скандальный материал под заголовком «Откровения завербованного в шпионы члена Британского парламента».
Британское правительство наняло детективов Пинкертона для того, чтобы замять скандал, и потребовало у США экстрадиции Требича по обвинению в мошенничестве. После различных правовых проволочек он был наконец выдан англичанам и провёл следующие три года в тюрьме на острове Уайт. Выйдя на свободу, Требич решил больше не иметь дело с англо-саксами и перебрался в Веймарскую республику, где принял самое деятельное участие в подготовке и осуществлении Капповского путча, получив за это назначение в качестве цензора.
После подавления путча Требич бежал сначала в Мюнхен, а затем в Вену, где козырял своим знакомством с такими ультраправыми политиками, как Эрих Людендорф и Адольф Гитлер. В конце концов ему удалось заполучить место в «Белом интернационале» — международной политической организации реакционно-монархического окраса. Как только в его распоряжении оказался тайный архив реакционеров, Требич не замедлил продать его секретным службам сразу нескольких стран. Обвинённый в измене, мошенник был депортирован из Австрии и отправился искать удачи на Восток.
В середине 1920-х след Требича обнаруживается в Китае, где он попеременно состоял на службе у различных политических группировок, пока наконец не объявил об астральном прозрении и не постригся в буддистские монахи. В 1931 году он обустроил собственный монастырь в Шанхае и провёл в этом городе последние десятилетия своей жизни, вымогая имущество у послушников и соблазняя юных шанхаек. Во время вторжения японцев в Китай (1937 г.) они нашли верного союзника в лице буддистского старца Чжао Куна (кит. упр. 照空, пиньинь: Zhào Kōng) (как теперь именовал себя Требич). Он просил передать Гиммлеру и Гессу о своей готовности поднять миллионы буддистов на борьбу с англичанами и даже планировал предпринять для этого поездку в Тибет, но умер прежде начала этой миссии"
Факт: из этой среды выходят люди, совершенно необыкновенные пачками - гениальные учёные, великие подвижники, фантастические авантюристы. Имхо, дело именно в беспосветной серости, болотности этой среды. Всё что угодно - только вырваться.
Наш век пестреет неожиданностями. Наука и техника шагают вперед, а европейское правосудие перенеслось в темные дебри средних вковь. К подобным процессам следует отнести недавно разбиравшееся в бристольском суде, в Англии, дело о кошке, обвинявшейся в похищении, убийстве и съедении двух голубей, принадлежавших неким Гудсону и Вуду. Гражданский иск — 8 ф. ст. Ни свидетелей, ни каких-нибудь улик не было. Все обвинение покоилось на подозрении, что кошка находилась в помещении одновременно с голубями.
Судья потребовал привода „обвиняемой” в суд.
Публика пришла в весьма веселое настроение, когда кошка заняла место на скамье подсудимых.
Удостоверившись в ее личности, судья заявил обвинителям, что приметы „обвиняемой” совершенно не совпадают с теми, которые указаны ими.
Кошка была оправдана, а ее защитник потребовал признания обвинения недобросовестным.
По 6-недельном отдохновении приказано было выступать в Россию; в назначенный день по пробитии сбора все нижние чины явились в парк с хозяевами и семействами, и при прощании (те) угощали их всем возможным и пожелали благополучнаго пути; а некоторые хозяева пожелали проводить своих постояльцев за 17 верст на ночлег. Там угощали их досыта, с радушием, и простились. На другой же день, для похода по сбору хотя (солдаты) и явились в парк, но не досчитались семнадцати рядовых, бежавших к своим хозяевам, уговорившим содержать их на своем иждевении и женить на дочерях 1). Когда же мы прибыли на границу России, то слышали, что из всего войска осталось во Франции до сорока тысяч нижних чинов, о возвратe которых Государь Александр и просил короля Людовика XVIII под условием, что возвращающийся в отечество наказанию не подлежит, если добровольно явится в полк на службу или в домашнее свое семейство, и путевыя издержки Государь приемлет на свой счет. Но король не в состоянии был исполнить государеву просьбу за утайкою французами беглецов, и потому ни один не возвратился. Нашему рядовому солдату, с руками для всяких работ, легко было найти приют, но офицеру с ничтожным воспитанием и ... не нашлось бы ни места, ни куска хлеба, и не слышно, кто бы оставил служебный свой пост в русской армии.
1) Факт, действительно повторявшийся довольно часто. Еще Растопчин с возмущением писал женe в 1814 г.: «Суди сама, до какого падения дошла наша армия, если старик унтер-офицер и простой солдат остаются во Франции, а из конно-гвардейскаго полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием в руках и лошадьми. Они уходят к фермерам, которые не только хорошо платят им, но еще отдают за них своих дочерей» (Русск. Арх. 1901, 491. См. также об этом ст. А. С. Лыкошина «Русская армия во Франции в IV т.» издания «Отечественная война и русское общество», изд. Сытина).
