www.news2.ru/story/730903/Фёдор Михайлович был, как известно, в высшей степени человеколюбив. Тем и прославился на весь мир. Одной из главных добродетелей Достоевский считал умение прощать. Мотив прощения вообще практически везде у него так или иначе присутствует, а в самых знаковых произведениях — и вовсе превалирует.
Однако при изучении наследия Фёдора Михайловича бросается в глаза, что провозглашаемое им всепрощение имело одно устойчивое исключение. Великий русский писатель, обычно столь чуткий к падшим и оскорбленным, будто бы последовательно отказывал в христианском понимании целой нации — полякам.
Тут необходимо сразу подчеркнуть, что Достоевский ни в коем случае не страдал бытовой полонофобией. На самом деле его антипатия имела под собой четкое религиозно-политическое обоснование и была направлена на Польшу как на явление сугубо идеологическое.
Как именно и почему возникла у Достоевского эта стойкая неприязнь, проследить нетрудно. Для этого достаточно всего лишь внимательно рассмотреть его творчество.
Одно из первых упоминаний Достоевским поляков обнаруживаем в «Записках из мертвого дома» — повести в очерках, написанной им на основе личного опыта пребывания в омском остроге.
«Каторжные страшно не любили поляков, даже больше, чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об одних политических преступниках) были с ними как-то утонченно, обидно вежливы, крайне несообщительны и никак не могли скрыть перед арестантами своего к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же монетою», — такое наблюдение встречается там уже в самом начале, во второй главе.
И еще пара характерных цитат оттуда же. «Из всех каторжных нашей казармы они любили только одного жида, и, может быть, единственно потому, что он их забавлял». «За свою исключительность, за свою ненависть к каторжным русским они были в свою очередь всеми ненавидимы».
Хотя описанные в вышеприведенных отрывках черты могут показаться вполне характерными, отметим, что речь пока что идет лишь о конкретных поляках. Да и то — как минимум отчасти вымышленных. По крайней мере, формально.
Как бы то ни было, то, что Достоевский с поляками в остроге не сошелся, — подтвержденный факт. При этом и сами поляки русского писателя сразу невзлюбили. Причину этому находим в мемуарах одного из них — Юзефа Богуславского.
Вот что он пишет: «Достоевский никогда не говорил, что Украина, Волынь, Подолье, Литва и целая Польша — это земли, насильно присвоенные; он всегда утверждал, что справедливая рука Божья отдала эти территории под власть царизму единственно для того, чтобы даровать народу отцовское, блаженное правление царя».
Достоевский выступает как носитель русской идеи (в цивилизационно-геополитическом смысле). «Грех» которого, по мнению представителя коллективного Запада (к которому с исступленной гордостью издавна относит себя Польша), состоит в том, что он не считает те или иные русские земли «насильно присвоенными».
Именно это корневое разногласие и становится для Достоевского впоследствии одним из основных поводов для подкалывания поляков. Яркий пример такого ехидного остроумия встречаем в повести «Дядюшкин сон».
«Лорда Байрона помню. Мы были на дружеской ноге. Восхитительно танцевал краковяк на Венском конгрессе. <…> Впрочем, может быть, это был и не лорд Байрон, а кто-нибудь другой. Именно не лорд Байрон, а один поляк! Я теперь совершенно припоминаю. И пре-ори-ги-нальный был этот по-ляк: выдал себя за графа, а потом оказалось, что он был какой-то кухмистер. Но только вос-хи-ти-тельно танцевал краковяк и наконец сломал себе ногу».
Более того, комментируя Польское восстание 1863 года, Достоевский прогнозировал, что «это начало будущей войны православия с католичеством, другими словами — славянского гения с европейской цивилизацией». В историческую перспективу как в воду глядел.
«Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными» — ну а в этой широко растиражированной цитате из «Дневника писателя» Достоевский нарочно ни на кого пальцем не показывает, но всё и так предельно очевидно.
Классика бессмертна!
