По некоторому разысканию оказалось, что хотя мы незнакомы, я очень хорошо знал её мать - она племянница моего брата(т е его жены). Умерла после ампутации ноги(у неё диабет с детства был) - посмотрела - и умерла. Машеньке диабет передался по наследству(она об этом пишет в ЖЖ) и судя по фото - полнота.
Будет в пути светить
Красный рубец звезды.
Вороны впереди,
А за спиной гробы.
Конь мой, не умирай
И не стучи копытом.
Еду в далекий рай,
Прежде чем быть убитым.
Мне бы свернуть туда,
Где вьется вверх лоза,
Но по пути сюда
Я потерял глаза.
Мне бы спросить тогда,
Где напоит родник,
Но по пути сюда
Я потерял язык.
Вот и горят врата
Иди по святой дороге!
Но по пути сюда
Мне отрубили ноги.
Я из войны всех войн –
Бой против непрощенных,
Словно недогерой,
Вышел недостреленным.
Ключник апостол Петр
Строго приподнял веки
И дострелил меня:
«Нам не нужны калеки».
Шестидесятилетие
неизбежно,
как крах
капиталистической
гидры!
Как залп Авроры,
сметающий небрежно
стволом со стола
выпитые с друзьями-
матросами
литры.
Ледоколом врезается
в возрастные торосы
душа,
расталкивая бортами
торпеды
и подводные мины.
Расшатанным шатуном
вибрируя и круша
костяной остов
изношенной
машины.
Шестидесятилетие…
как вырытый
жизнью
окоп
между юношеским
идеализмом
и мудрой
реальностью.
Троянским конем
влететь
в седьмой десяток
чтоб,
используя преимущества
его педальности.
Шестидесятилетие -
как субботний
перекур
после
пяти дней
петушиных боев
в постоянном
мыле.
Пересчитываешь
по осени
вылупившихся
цыплят
и кур,
Отдыхаешь на насесте,
сложив
уставшие
крылья.
Шестидесятилетие,
понятно, -
это у камина
тепло.
В кресле
и с привычек
гирями.
Но иногда
это
и ночной полет,
когда заскребло,
с вагнеровскими
валькириями.
28.12.2024
А ты думал — я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.
Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок —
Мой заветный душистый платок.
Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь,
И ночей наших пламенным чадом —
Я к тебе никогда не вернусь.
Прощай,
позабудь
и не обессудь.
А письма сожги,
как мост.
Да будет мужественным
твой путь,
да будет он прям
и прост.
Да будет во мгле
для тебя гореть
звёздная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.
Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рёв огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен
бой,
гремящий в твоей груди.
Я счастлив за тех,
которым с тобой,
может быть,
по пути.
Ах, ты жизнь моя, жизнь!
Далеко от земли своей
ты пустила корни,
вглубь уходя все боле.
И сколько бы птиц
не гнездилось
среди ветвей,
и сколько бы песен
ни звенело
в кроне твоей,
ты останешься деревом
в этом безбрежном поле.
Нет, не смогут корни
в крылья легкие
превратиться.
Ты всего лишь дерево
Да, ты дерево,
а не птица!
Тот, кто жаждет век свой продлить, Мерой дней не довольствуясь, - Говорю не колеблясь, - тот Не лишен ли рассудка? Что нам долгие дни? Они Больше к нам приведут с собой Мук и скорби, чем радостей. Не родиться совсем - удел Лучший. Если ж родился ты, В край, откуда явился, вновь Возвратишься скорее. Так, лишь юность уйдет, с собой Время легких умчав безумств, Мук каких не познаешь ты, Злоключений и горестей?
Софокл
Про эти стихи
На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам,
Зимой открою потолку
И дам читать сырым углам.
Задекламирует чердак
С поклоном рамам и зиме,
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет.
Буран не месяц будет месть,
Концы, начала заметет.
Внезапно вспомню: солнце есть;
Увижу: свет давно не тот.
Галчонком глянет Рождество,
И разгулявшийся денек
Прояснит много из того,
Что мне и милой невдомек.
В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Кто тропку к двери проторил,
К дыре, засыпанной крупой,
Пока я с Байроном курил,
Пока я пил с Эдгаром По?
Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
Я жизнь, как Лермонтова дрожь,
Как губы в вермут окунал.
1917 г.
Борис Пастернак
Следи хоть день-деньской за шахматной доской-
все будет пешку жаль. Что делать с бедной пешкой?
Она обречена. Ее удел такой.
Пора занять уста молитвой иль усмешкой.
Меняет свой венец на непреклонный шлем
наш доблестный король, как долг и честь велели.
О, только пригубить текущий мимо шлейф —
и сладко умереть во славу королевы.
Устали игроки. Все кончено. Ура!
И пешка, и король летят в одну коробку.
Для этого, увы, не надобно ума,
и тщетно брать туда и шапку, и корону.
Претерпеваем рознь в честь славы и войны,
но в крайний час-навек один другому равен.
Чей неусыпный глаз глядит со стороны?
И кто играет в нас, покуда мы играем?
Зачем испещрена квадратами доска?
Что под конец узнал солдатик деревянный?
Восходит к небесам великая тоска —
последний малый вздох фигурки безымянной.
Давид Самойлов
Пестель, Поэт и Анна
Там Анна пела с самого утра
И что-то шила или вышивала.
И песня, долетая со двора,
Ему невольно сердце волновала.
А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!
Как на иголках! Мог бы хоть присесть!
Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.
И молод. И не станет фарисеем».
Он думал: «И, конечно, расцветет
Его талант, при должном направленье,
Когда себе Россия обретет
Свободу и достойное правленье».
— Позвольте мне чубук, я закурю.
— Пожалуйте огня.
— Благодарю.
А Пушкин думал: «Он весьма умен
И крепок духом. Видно, метит в Бруты.
Но времена для брутов слишком круты.
И не из брутов ли Наполеон?»
Шел разговор о равенстве сословий.
— Как всех равнять? Народы так бедны, —
Заметил Пушкин, — что и в наши дни
Для равенства достойных нет условий.
И потому дворянства назначенье —
Хранить народа честь и просвещенье.
— О, да, — ответил Пестель, — если трон
Находится в стране в руках деспота,
Тогда дворянства первая забота
Сменить основы власти и закон.
— Увы, — ответил Пушкин, — тех основ
Не пожалеет разве Пугачев…
— Мужицкий бунт бессмыслен…—
За окном
Не умолкая распевала Анна.
И пахнул двор соседа-молдавана
Бараньей шкурой, хлевом и вином.
День наполнялся нежной синевой,
Как ведра из бездонного колодца.
И голос был высок: вот-вот сорвется.
А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»
— Но, не борясь, мы потакаем злу, —
Заметил Пестель, — бережем тиранство.
— Ах, русское тиранство-дилетантство,
Я бы учил тиранов ремеслу, —
Ответил Пушкин. «Что за резвый ум, —
Подумал Пестель, — столько наблюдений
И мало основательных идей».
— Но тупость рабства сокрушает гений!
— В политике кто гений — тот злодей, —
Ответил Пушкин. Впрочем, разговор
Был славный. Говорили о Ликурге,
И о Солоне, и о Петербурге,
И что Россия рвется на простор.
Об Азии, Кавказе и о Данте,
И о движенье князя Ипсиланти.
Заговорили о любви.
— Она, —
Заметил Пушкин, — с вашей точки зренья
Полезна лишь для граждан умноженья
И, значит, тоже в рамки введена. —
Тут Пестель улыбнулся.
— Я душой
Матерьялист, но протестует разум. —
С улыбкой он казался светлоглазым.
И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»
Они простились. Пестель уходил
По улице разъезженной и грязной,
И Александр, разнеженный и праздный,
Рассеянно в окно за ним следил.
Шел русский Брут. Глядел вослед ему
Российский гений с грустью без причины.
Деревья, как зеленые кувшины,
Хранили утра хлад и синеву.
Он эту фразу записал в дневник —
О разуме и сердце. Лоб наморщив,
Сказал себе: «Он тоже заговорщик.
И некуда податься, кроме них».
В соседний двор вползла каруца цугом,
Залаял пес. На воздухе упругом
Качались ветки, полные листвой.
Стоял апрель. И жизнь была желанна.
Он вновь услышал — распевает Анна.
И задохнулся:
«Анна! Боже мой!»
1965 г.
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.
И чье-нибудь он сердце тронет;
И, сохраненная судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной;
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт!
Прими ж мои благодаренья,
Поклонник мирных аонид,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!
Но только и было, что взгляд издалека,
Горячий сияющий взгляд на ходу.
В тот день облака проплывали высоко
И астры цвели в подмосковном саду.
Послушай,- в каком это было году?
С тех пор повторяю: а помнишь, а знаешь?
И нечего ждать мне и все-таки жду.
Я помню, я знаю, что ты вспоминаешь
И сад подмосковный, и взгляд на ходу.
Подумай, разве в этом дело,
Что ты судьбы не одолела,
Не воплотилась до конца,
Иль будто и не воплотилась,
Звездой падучею скатилась,
Пропав без вести, без венца?
Не верь, что ты в служеньи щедром
Развеялась, как пыль под ветром.
Не пыль — цветочная пыльца!
Не зря, не даром все прошло.
Не зря, не даром ты сгорела,
Коль сердца твоего тепло
Чужую боль превозмогло,
Чужое сердце отогрело.
Вообрази — тебя уж нет,
Как бы и вовсе не бывало,
Но светится твой тайный след
В иных сердцах… Иль это мало —
В живых сердцах оставить свет?
Белорученька моя, чернокнижница…
Невидимка, двойник, пересмешник,
Что ты прячешься в черных кустах,
То забьешься в дырявый скворечник,
То мелькнешь на погибших крестах,
То кричишь из Маринкиной башни:
«Я сегодня вернулась домой.
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина,
И разрушен родительский дом».
Мы с тобою сегодня, Марина,
По столице полночной идем,
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет,
А вокруг погребальные звоны
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающей след.
Рассвет и дождь. В саду густой туман,
Ненужные на окнах свечи,
Раскрытый и забытый чемодан,
Чуть вздрагивающие плечи.
Ни слова о себе, ни слова о былом.
Какие мелочи — всё то, что с нами было!
Как грустно одиночество вдвоём…
— И солнце, наконец, косым лучом
Прядь серебристую позолотило.
Дон-Аминадо «Возвращается ветер...»
Возвращается ветер на круги своя. Не шумят возмущённые воды. Повторяется всё, дорогая моя, Повинуясь законам природы.
Расцветает сирень, чтоб осыпать свой цвет. Гибнет плод, красотой отягчённый. И любимой поэт посвящает сонет, Уже трижды другим посвящённый.
Всё есть отблеск и свет. Всё есть отзвук и звук. И, внимая речам якобинца, Я предчувствую, как его собственный внук Возжелает наследного принца.
Ибо всё на земле, дорогая моя, Происходит, как сказано в песне: Возвращается ветер на круги своя, Возвращается, дьявол! хоть тресни
