Человек-танк: Марк Бернес
Марк Бернес — человек-голос, человек-эпоха и по совместительству человек-танк, который пёр напролом через любые приличия, если на кону стоял его личный комфорт или кошелёк. В те времена со сцены очень любили рассуждать о народности и близости к простому человеку, но Марк Наумович трактовал народность по-своему: «Раз народ меня любит, значит, народ мне по гроб жизни должен». Его бесцеремонность не была дешёвой выходкой пьяного дебошира — это была системная, выверенная и почти аристократическая убеждённость в том, что законы физики, морали и юриспруденции написаны для серой массы, но никак не для небожителя с идеально уложенным пробором и бархатным баритоном.

В Москве пятидесятых-шестидесятых машин было немного, но Марк Наумович умудрялся создавать аварийные ситуации одним своим присутствием за рулём. Его «Волга» ГАЗ-21 с оленем на капоте была не просто средством передвижения, а передвижным троном. Бернес искренне не понимал, зачем ему останавливаться на красный свет, если в салоне сидит он сам. Он пролетал через перекрёстки с таким видом, будто вёз секретный пакет лично в Кремль. Когда очередной постовой выбегал на середину дороги, Бернес устраивал спектакль: медленно опускал стекло и смотрел на служителя закона как на назойливое насекомое. В ход шла тяжёлая артиллерия: «Старик, ты вообще понимаешь, кого остановил? Ты же завтра своей жене не сможешь в глаза смотреть, когда узнаешь по радио, что сорвал запись песни, которую будет петь вся страна». В девяти случаях из десяти гаишник вместо штрафа брал автограф и отдавал честь.

Настоящее представление начиналось в магазинах, на складах и в закрытых распределителях. Бернес существовал в параллельной реальности, где коммунизм уже наступил. У него была встроенная опция «вход без стука и без совести». Он заходил в задние комнаты ГУМа или на продуктовые базы так, будто он как минимум министр торговли. По воспоминаниям современников, он мог выбрать дефицитный заграничный плащ или чехословацкие туфли, примерить их перед зеркалом и, обворожительно улыбнувшись онемевшей продавщице, просто выйти на улицу. Когда администрация пыталась напомнить об оплате, Марк Наумович включал режим небесного покровителя: мог оставить автограф на клочке обёрточной бумаги или пообещать замолвить словечко в высоких кабинетах.

Отдельного рассказа заслуживает его умение не платить в ресторанах. Бернес мог заказать ужин на несколько персон, провести весь вечер за лучшим столиком, а в конце просто подозвать официанта и с ослепительной улыбкой произнести: «Старик, запиши на мой счёт». Никакого счёта, разумеется, не существовало, но официанты кивали, а директор ресторана потом списывал убытки на представительские расходы, гордясь тем, что у них обедает сам Бернес.

В музыкальной среде за ним прочно закрепилось прозвище «главный шахматист» — потому что он просчитывал свои шкурные интересы на 10 ходов вперёд. Если Бернес чуял, что у молодого композитора в столе лежит потенциальный хит, он вцеплялся мёртвой хваткой бультерьера. Ему было глубоко безразлично, что песня уже обещана другому исполнителю. Марк Наумович шёл к автору и начинал психологическую обработку: «Старик, ты хочешь, чтобы твою песню услышали люди, или чтобы какой-то безголосый мальчик её пропищал и они забыли через неделю? Я сделаю из неё гимн, я вдохну в неё жизнь. Даже если у меня нет голоса, у меня есть нерв». Авторы сдавались. Причём Бернес безжалостно перекраивал материал под свой ограниченный диапазон, выбрасывал куплеты, менял ритм и слова. На попытки поэтов защитить свои рифмы он отрезал: «Я Бернес, я лучше знаю, как это должно звучать в ушах моего народа».

«Бывалый» вне закона: Евгений Моргунов
Евгений Моргунов — тот самый Бывалый из великой тройки Гайдая. Только в жизни Евгений Александрович был куда более опасным и изворотливым типом, чем его экранный персонаж. Он был настоящим стихийным бедствием, вооружённым запредельным нахрапом и артистизмом, который тратил на то, чтобы бесплатно поесть, попить и проехать туда, куда простых смертных не пускали.

Главным оружием Моргунова была легендарная красная книжечка — какое-то удостоверение, то ли членский билет общества, то ли просроченный пропуск на киностудию. Но в его руках этот клочок картона превращался в магический артефакт. Его коронный номер назывался «Проверка из центра». Представьте вечер, элитный ресторан в центре Москвы, мест нет, швейцар стоит на входе. Появляется Моргунов — огромный, монументальный, в строгом костюме. Едва заметно раскрывает корочку перед носом швейцара и шепчет зловещим басом: «Спецпроверка из органов, проводи к директору, и чтобы ни одна душа не пикнула». Через минуту он уже сидит за лучшим столиком, перепуганный директор лично подносит икру и коньяк. Моргунов ест за троих, критикует прожарку мяса и делает пометки в блокноте. В конце просто встаёт, кивает и бросает на ходу: «Работу оценил, пока не закрываем, но выводы сделаны», и уходит, не заплатив ни копейки.

С таксистами было ещё изобретательнее. Садясь в машину, он не называл адрес, а командовал: «На объект номер семь, гони!». По дороге доставал воображаемую рацию или говорил в кулак, сообщая невидимому штабу: «Объект под наблюдением, идём по графику». Несчастный водитель, уверенный, что везёт важного майора КГБ на задержание шпиона, летел на красный свет. В конце поездки Моргунов выходил, хлопал водителя по плечу и сурово произносил: «Спасибо за службу, боец, номер машины записал, представлю к премии по своей линии. Но смотри, рот на замке, это гостайна».

На съёмках «Кавказской пленницы» его звёздность достигла таких масштабов, что он окончательно потерял берега. Пока вся группа пахала в поте лица под палящим южным солнцем, Моргунов являлся на площадку с компанией девиц, загорал в шезлонге и требовал, чтобы ему подносили прохладительные напитки. Когда Леонид Гайдай сделал ему замечание, Моргунов отмахнулся: «Слышь, режиссёр, ты тут не командуй, ты кино снимай, а мы звёзды, нам отдыхать надо». Точкой невозврата стал закрытый просмотр, куда Моргунов притащил очередную подругу. На замечание Гайдая о том, что посторонним здесь не место, Евгений Александрович ответил: «Подумаешь, Феллини найдётся, хватит выпендриваться». Гайдай вычеркнул Моргунова из будущих проектов и больше никогда не приглашал его в свои фильмы.

Коллеги-актёры Моргунова тоже побаивались. У него был тяжёлый, злой юмор. Он мог подойти к молодому артисту перед самым выходом на сцену и шепнуть: «У тебя пуговица на ширинке оторвана, весь зал увидит». Артист впадал в панику, а Моргунов стоял за кулисами и довольно хохотал. Даже с Юрием Никулиным они разругались вдрызг. Когда Никулин возглавил цирк на Цветном бульваре, Моргунов заявился к нему и объявил, что теперь будет тут главным по особым вопросам, и ему положен отдельный кабинет и спецпаёк. Когда Никулин намекнул, что в цирке надо работать, Моргунов устроил грандиозный скандал. В итоге он остался в полном одиночестве, всеми забытый.

Старик, запиши на мой счёт

Красивое проклятие экрана: Александра Яковлева
Александра Яковлева ворвалась в кинематограф с фильмом «Экипаж», показав стране первую эротическую сцену, и, похоже, вместе с ролью получила пожизненную индульгенцию на любое хамство. Яковлева возвела опоздания в ранг личного бренда. Если съёмка была назначена на 8:00 утра, группа могла играть в домино: раньше полудня звезда не являлась. Когда же она выплывала из гримёрки, вместо извинений съёмочная группа получала порцию критики: «Почему кофе холодный? Почему свет стоит так, будто я старая корга?».

На «Чародеях» она устроила настоящий ад: изводила костюмеров, требовала перешивать платья по 10 раз, хамила гримёрам, доводя девушек до слёз. Могла посреди дубля заявить: «Я забыла текст, и вообще мне скучно, давайте завтра». Яковлева не учила текст, путала реплики и при этом вызывающе смотрела на партнёра: «Перетопчешься». В одной из сцен она начала демонстративно шептаться с ассистентом, мешая Валентину Гафту произносить монолог. Терпение Гафта лопнуло: он подошёл и прямо в кадре начал её душить. Это не было частью сценария или актёрской импровизацией — это был крик души человека, доведённого до точки кипения. После этого Гафт наотрез отказался работать с ней в одних сценах, и их снимали по отдельности: они произносили реплики, глядя на пустой стул или стену.

На «Человеке с бульвара Капуцинов» режиссёр Алла Сурикова позже вспоминала, что утверждение Яковлевой на роль стало её главной ошибкой. Яковлева требовала особых условий проживания, отдельного меню и бесконечных перерывов. Могла подойти к Андрею Миронову и начать давать ему советы, как правильно стоять в кадре. Она плела интриги за спинами, нашёптывала режиссёрам гадости о других актрисах и могла прямо в лицо сказать партнёрше: «Детка, ты в этом кадре выглядишь как дура, отойди в тень, не порть мне композицию».

Долина не считает нужным возвращать деньги за отмененные концерты и считает, что быть артистом - это «тяжелый физический труд»

Монархия в театре: Татьяна Доронина
Татьяна Доронина обладала монументальным, государственным и пафосным самомнением. Она жила с ощущением, что является живым воплощением Мельпомены, спустившейся в этот грешный мир наказать нас за отсутствие духовности. Этот знаменитый придыхательный голос, привычка смотреть на собеседника как на плесень под микроскопом — высшая форма артистического высокомерия. Она не хамила в очередях: она просто их не замечала, потому что пространство перед ней должно было расступаться по определению.

На съёмках «Трёх тополей на Плющихе» или «Мачехи» она буквально выпивала кровь из съёмочной группы. Могла заставить переснимать сцену 40 раз не потому, что кадр был плох, а потому что не случилось «божественного откровения». Вся группа была обязана ждать этого откровения, даже если рабочий день закончился 5 часов назад. Настоящий масштаб её властности раскрылся, когда она стала художественным руководителем МХАТ имени Горького после раздела театра. Доронина превратила театр в личную цитадель, где инакомыслие приравнивалось к измене.

Она решала всё: от марки мыла в гримёрках до цветов, которые ей должны были дарить. Любая перспективная молодая актриса, в которой Доронина видела хоть тень конкуренции, немедленно отправлялась в массовку. Актёры боялись её больше, чем проверок из министерства. Она могла вызвать актёра к себе в кабинет и в течение часа шёпотом уничтожать его достоинство, объясняя, почему он бездарен — просто потому, что он посмел улыбнуться на репетиции не по её команде. Пять мужей, среди которых Эдвард Радзинский и Олег Басилашвили, не выдерживали жизни в тени её величия. Она требовала не партнёрства, а безоговорочного поклонения. По рассказам, даже в быту она требовала полной тишины в доме, когда «входит в образ», и мужья на цыпочках пробирались к холодильнику.

Терпение Гафта лопнуло: он подошёл и прямо в кадре начал её душить. Это не было частью сценария или актёрской импровизацией — это был крик души человека, доведённого до точки кипения.

быть артистом - это «тяжелый физический труд»

Тотальная война: Людмила Гурченко
Людмила Гурченко предпочитала тотальную войну на всех фронтах одновременно. Её бесцеремонность была особого замеса — бесцеремонность выжившей. Женщина, которая после ошеломительного взлёта в «Карнавальной ночи» познала целое десятилетие забвения, поклялась, что больше никогда и ни за что не позволит себе быть второй. Гурченко не входила в кадр, она его оккупировала. Для неё не существовало понятия «ансамбль» — только прима и декорации в человеческом обличии.

Горе было тому оператору, который смел направить свет так, чтобы была видна хоть одна лишняя морщинка на её лице, и горе было тому партнёру, который осмелился перетянуть на себя внимание зрителя. На площадке она была страшнее любого режиссёра. Она контролировала всё: от сценария до пуговиц на костюме третьестепенного персонажа, если тот стоял рядом с ней. Могла прервать съёмку дорогостоящей сцены и заявить: «Я в этом сниматься не буду». А под запретом могло подразумеваться что угодно: от реплики партнёра до цвета занавесок, которые убивали её цвет лица.

С коллегами-женщинами у Людмилы Марковны шла бескомпромиссная холодная война. Она знала все свои рабочие ракурсы и требовала, чтобы камера любила только её. Если партнёрша начинала перетягивать внимание, Гурченко могла случайно перекрыть её спиной или начать так активно жестикулировать веером, что зритель не видел больше никого. При этом никогда не извинялась: «Детка, это профессия, здесь выживает сильнейшая».

Особенно впечатляло её поведение на гастролях. Гурченко требовала условий, которые в Союзе были практически неисполнимы: люксовые номера там, где существовали только бараки, и свежие фрукты зимой за Полярным кругом. Могла устроить грандиозный скандал из-за того, что в гримёрке пахнет не тем мылом, и отказаться выходить на сцену, пока весь зал ждёт уже 40 минут. До последнего дня она изводила себя пластикой, диетами и корсетами, затягивавшими талию до нечеловеческих размеров, выходила на сцену в перьях и стразах в том возрасте, когда другие давно играли бабушек у печки.

Гурченко требовала условий, которые в Союзе были практически неисполнимы

Дмитрий, старший внук певца Михаила Шуфутинского, оказался чернокожим сионистом, женатым на мужчине* Об этом пишет Telegram-канал Mash.

Сам себя Шуфутинский-младший в соцсетях называет чернокожим евреем и гражданином США и Израиля, в армии которого он отслужил. Он поддерживает право женщин на аборт, является сторонником Украины, а также поклонником президента США Дональда Трампа. При этом он зарегистрирован в Демократической партии.

В марте 2025 года Шуфутинский-младший баллотировался во Всемирный сионистский конгресс. Он пишет книгу о борьбе Израиля и радикального палестинского исламского движения ХАМАС.

Дмитрий Шуфутинский родился 3 сентября. Песня с названием «3 сентября» — одна из самых популярных композиций его дедушки